- Любим, — сказал Павлик, вытаскивая изо рта длинный креветочный ус. Павлик всех любил. И Вознесенского, и Фейна, и меня.
- А я не люблю!
- Правда? — спросил я. — А это? — И прочитал ему "Немых обсчитали...": "А третий, с беконом, подобием мата..."
- Вот это поэт! — вскричал экзальтированный очкарик, обнаруживая завидную мировоззренческую гибкость. — А вы тоже послушайте, я тут написал, когда наш отдел на картошку послали. "Что такое трактор? Трактор - это фактор! Фактор продвижения вперед!"
Дальше шло что-то уж совсем неудобоваримое. Выслушав этот вздор до конца, я спросил у Павлика:
- Как ты считаешь, Павел, трактор - это действительно фактор?
- Угу. — сказал Павлик. — А еще больший фактор - танк.
К Фейну в этот вечер мы уже не возвращались.
...После третьего курса я женился, а спустя непродолжительный, физиологически обусловленный срок у меня родилась дочь. Не успели мы с женой вынырнуть из омута пеленок, диатезов и диспепсий, как на меня нахлынул пенистый вал диплома. Корявая проза жизни свела наше общение с Павликом к минимуму. У него, как он выражался, все было "тип-топ": старый Фейн взял его в свою секретную лабораторию. Экстерьер Павлика и в самом деле не давал повода усомниться в этом "тип-топ", а доминировали в экстерьере здоровый румянец и джинсы "ливайз". Время от времени он будоражил мою память информацией о Фейне, но, странное дело, ни разу даже не заикнулся о том, что, мол, пришла пора положить конец нашей нелепой конфронтации. Я же неоднократно давал сам себе торжественные обещания снять трубку и набрать номер, до сих пор не выветрившийся из моей головы: завтра же... нет, в понедельник... Если не захворает дочка, если не поссорюсь с женой... Если не будет дождя.
Павликовы сообщения были коротки и драматичны, как военные сводки.
- Фейн бросил институт.
- Да ты что?
- Бросил. Он теперь маслом пишет.
- Что пишет?
- Как что? Картины. Больше натюрморты. Я к нему захожу, а вся комната в мольбертах. Холст, а в центре - такая загогулина, вроде живчика. Спрашиваю, а это что? Он говорит, это мазок Фейна. Новое в живописи.
- "Луна и грош", — сказал я.
- Что?
- Сомерсет Моэм.
- Ага.
Однажды ночью нас разбудил звонок. Чертыхаясь, я бросился к телефону, наступив в темноте на резинового Буратино своей дочки и чуть было не свернув шею.
- Это я, — раздался в трубке голос Павлика. — Знаешь, откуда я говорю?
- Ничего не понимаю. Ты что, пьян, скотина?
- Я из Шереметьева звоню, понял? Из Ше-ре-метьева.
- И на кой черт ты мне звонишь в четвертом часу из Шереметьева, гадюка?
- Я только что Фейна проводил. Он улетел, Фейн!
- Куда улетел?
- В Рим!
- В Рим? Какой идиот его в Рим пустил? Им мало разрушенного Колизея?
- Так он же женился!
- А Рим при чем?
- На итальянке женился. На внучке основателя ихней компартии.
- Фейн?! На внучке? Чьей внучке? Грамши, что ли?
- Может, и Грамши. Что-то в этом роде. Черт, забыл.
- Она что, страшная?
- Да нет, ничего. Итальянка.
Этот разговор я переваривал долго.
А месяца через три Павлик заявился ко мне с большим баулом и предложил купить джинсы и куртку из какого-то новомодного кожзаменителя.
- Откуда шмотки? — спросил я.
- Да Фейн прислал из Италии! Продать просил.
- У него, что, с рублями напряженка?
- А шут его знает! Просил, и все.
Жене куртка понравилась, и мы ее купили, отсчитав Павлику двести, что ли, рублей.
Вскоре нагрянул переезд на новую квартиру, ставший возможным благодаря размену большой родительской. Катаклизм ремонта, охота за мебелью и другие форс-мажорные обстоятельства повлекли за собой довольно-таки длительный антракт в моих сношениях с Павликом. Я работал, у меня появились новые знакомые, и на дефицит общения я пожаловаться не мог, как не мог похвастаться и излишком свободного времени. Раза два-три я Павлику звонил, но его номер не отвечал. Я не слишком удивлялся, зная, что Павликовы родители, выйдя на пенсию, большую часть года живут в своем шестисоточном садово-огородном поместье.
Холодным и ветреным августовским днем меня занесло на Комсомольский проспект, и я решил наведаться в магазин "Океан" (теперь, кстати, он зовется "Обью" - все мельчает) проверить, нет ли случайно креветок.
У входа мыкался мужик с детской коляской: ясное дело, жена за треской стоит. Он обернулся ко мне вполоборота, и я застыл на полном скаку: Господи! Старик Фейн! Негодник отпустил бороду, сделавшую его сходство с последним представителем династии Романовых вовсе уж патологическим...
- Фейн! — заорал я во весь голос, взметнув в воздух стайку голубей, клевавших какую-то дрянь неподалеку. — Дружище Фейн!
Он увидел меня и приветливо ухмыльнулся:
- А... привет! Привет, старый.
Мы пожали друг другу руки, а я, не удовлетворившись этим, еще и похлопал Фейна по плечу.
- Ну, как ты? Постой! Ты что, вернулся? — спросил я возбужденным от радости голосом.
- Вернулся? Откуда?
- Как это откуда? Из Рима, разумеется.
- Из Рима? Из какого, к черту, Рима?
- Ну как же! Ты же ведь женился на итальянке? На внучке Грамши или кого там еще?
- Что ты чепуху порешь? Грамши? Что за Грамши?
- Антонио! Тебя же Павлик из Шереметьева провожал...
- Павлик?
