Это история дружбы двух умирающих женщин – 17-летней Ленни и 83-летней Марго. Их болезни неизлечимы, конец близок, но обе они находят в себе силы жить полной жизнью, использовать все время, что им осталось, с удовольствием и пользой. Нашим героиням сто лет на двоих, и они решают запечатлеть прожитый ими век – Марго рисует самые значимые эпизоды, а Ленни их описывает. Это рассказ об удивительной дружбе, преодолевающей время, о том, какое наследие мы оставляем, как мы влияем на жизнь других, даже когда нас самих уже нет.
Marianne Cronin
The One Hundred Years of Lenni and Margot
This edition is published by arrangement with Conville & Walsh UK and Synopsis Literary Agency
Издательство CORPUS ®
Когда я слышу “терминальный”, думаю про аэропорт.
Представляю обширную зону регистрации – высокий потолок, стеклянные стены, сотрудников в форме, поджидающих меня, чтобы узнать мое имя и информацию о рейсе, спросить, сама ли я паковала багаж и одна ли путешествую.
Воображаю отсутствующие лица пассажиров, сверяющихся с табло, родственников, которые, обнимаясь, обещают друг другу, что это не в последний раз. И представляю среди них себя. Позади катится чемодан – безо всякого усилия, ведь пол отполирован до блеска – и, высматривая на табло свой пункт назначения, я как будто парю.
Приходится, однако, вытащить себя оттуда и вспомнить, что для меня “терминальный” означает совсем другое.
Теперь вместо этого стали говорить “ограничивающий продолжительность жизни”. “Дети, юноши и девушки с заболеваниями, ограничивающими продолжительность жизни… ”
Сестра произносит это как можно мягче, объясняя, что в больнице появилась служба психологической помощи для юных пациентов с заболеваниями в терминальной стадии. Она запинается, краснеет.
– Простите, я хотела сказать “ограничивающими продолжительность жизни”.
Не хочу ли я записаться? Психолог будет навещать меня в палате, или я сама могу приходить в комнату психологической помощи для молодежи. У них там теперь телевизор есть. Возможностей бесконечное множество, но это слово мне знакомо. Я не первый день в аэропорту. Не первый год.
Однако все еще не улетела.
Я медлю, разглядывая часы на резиновом браслете: они приколоты вверх тормашками к ее нагрудному карману. И покачиваются в такт ее дыханию.
– Хотите, я вас запишу? Наш психолог, Дон, очень славная, правда.
– Спасибо, не нужно. У меня своя терапия, и я прохожу ее прямо сейчас.
Она хмурится, склоняет голову набок.
– Да?
Я пришла к Богу, потому что здесь только это и остается. Говорят, если умираешь, значит, Бог призывает тебя обратно к себе, вот я и решила: познакомлюсь с ним заранее, и дело с концом. К тому же я слышала, что никто не может запретить тебе ходить в больничную часовню, если ты верующий, и не хотела упустить возможность побывать там, где еще не была, и заодно встретиться со Всемогущим.
Незнакомая медсестра с вишневыми волосами взяла меня под руку и повела коридорами мертвых и умирающих. Я смотрела вокруг, жадная до всего – всякого нового образа, всякого запаха, всякой непарной пижамной пары, попадавшейся навстречу.
Мои отношения с Богом, можно, пожалуй, назвать сложными. Он как вселенский колодец желаний, насколько я понимаю. Я, бывало, кое-что просила у него, и иногда он выполнял. А в других случаях не отвечал. В последнее время я, правда, думаю, что мне, может, только казалось, будто Бог не отвечает, а он тем временем втихомолку вкладывал в мое тело всякую дрянь – на, мол, подавись, будешь знать, как меня озадачивать, – которую мне предстояло обнаружить лишь спустя много лет. Закапывал клад для меня.
Вход в часовню впечатления не производил. Я надеялась увидеть изящную готическую арку, но вместо этого уперлась в массивные деревянные двери с квадратными матовыми окошками. И зачем это Богу матовые окошки? Что он там затевает?
Закрыв за собой дверь и оказавшись в полной тишине, мы с новенькой медсестрой как-то растерялись.
– Ну здравствуйте! – сказал он.
Мужчина лет шестидесяти, в черных брюках и рубашке с жестким белым воротничком. С таким видом, будто в этот момент счастлив как никогда.
Я поклонилась.
– Ваша честь.
– Это Ленни… Петерс? – уточнила сестра, обернувшись ко мне.
– Петтерсон.
– Ленни из Майского отделения, – тихо добавила она, отпустив мою руку.
Мягче и не сформулируешь. Она почувствовала, видимо, что должна предупредить его, ведь он радовался как ребенок, которому в рождественское утро вручили игрушечную железную дорогу в коробке с большим бантом, а на самом-то деле ему преподнесли уже сломанный подарок. Он может, конечно, полюбить эту штуковину, только колеса у нее отваливаются и вряд ли она доживет до следующего Рождества.
Взявшись за трубку капельницы, прикрепленной к другой штуковине на колесиках, я направилась к нему.
– Приду за тобой через час, – сказала новенькая медсестра и добавила еще что-то, но я уже не слушала. А смотрела, завороженная, вверх, на то место, откуда лился свет, и сияние всех мыслимых оттенков лилового и розового поражало меня в самую радужку.
– Тебе понравился витраж? – спросил он.
Коричневый стеклянный крест за алтарем освещал всю часовню. А от него расходились лучами осколки – лиловые, сливовые, пурпурные и розовые.
Казалось, витраж объят пламенем. Свет осыпал ковер, скамьи и наши тела.
Он терпеливо стоял рядом, пока я, насмотревшись, не повернулась наконец к нему.
– Рад познакомиться, Ленни. Меня зовут Артур.
