В донесении Западного фронта, посланном в Ставку на следующий день, 17-го, говорилось: «Противник за 16–17.VII развивает энергичные действия по завершению своего выхода основными группировками к Смоленску… Армии Западного фронта, не успев сосредоточиться, ведут тяжелые бои, отбивая попытки противника овладеть городом Смоленск». В «Журнале боевых действий войск Западного фронта» за этот же день, 17 июля, записано:
«Государственный комитет обороны отметил своим специальным приказом, что командный состав частей Западного фронта проникнут эвакуационным настроением и легко относится к вопросу об отходе войск от Смоленска и сдаче его врагу. Если эти настроения соответствуют действительности, то подобные настроения среди командного состава Государственный комитет обороны считает преступлением, граничащим с прямой изменой родине.
Государственный комитет обороны приказал:
а) пресечь железной рукой подобные настроения, порочащие знамя Красной Армии;
б) город Смоленск ни в коем случае не сдавать врагу.
Приказываю: командующему 16-й армии генералу Лукину, используя все силы и средства в районе Смоленска… упорной круговой обороной Смоленска не допустить захвата его противником».
На самом деле оба документа уже на сутки отставали от событий. Немцы были в Смоленске и начинали продвигаться за Смоленск, и 16-я армия генерала М. Ф. Лукина только после ожесточенных боев выбила противника из северной части города. Бои в черте города продолжались до 28 июля, когда под сильными фланговыми ударами немцев частям 16-й армии и действовавшей вместе с ней 20-й армии пришлось прекратить контрнаступление на Смоленск и с тяжелыми боями вырываться из окружения.
Шестнадцатое июля было только началом всех этих крупных по масштабу и драматических по характеру событии.
Мы думали об этом по дороге из Рославля на Юхнов. Под влиянием всего пережитого за предыдущие дни нам казалось, что это может вот-вот случиться. На самом деле это случилось далеко не так скоро. Прошла еще неделя, а Рославль не только оставался в наших руках, но наши войска даже нанесли оттуда сильный контрудар по немцам в направлении Смоленска. И это тоже было частью развернувшегося Смоленского сражения.
Поездка под Могилев была моим последним совместным фронтовым путешествием с водителем нашего «пикапа» Павлом Ивановичем Боровковым. Пожалуй, в записках я был не совсем справедлив к нему. По молодости лет мне тогда больше бросались в глаза его недостатки — некоторая опасливость при движении по неизвестной дороге, особенно в сторону противника, и порой излишняя быстрота реакций даже при отдаленном гуле самолетов. В общем, Павел Иванович, несомненно, был человеком более осмотрительным и осторожным, чем некоторые из нас, и это казалось мне тогда его большим грехом. Но я не написал в записках о другой, куда более важной стороне характера нашего водителя. Он нервничал при бомбежках и обстрелах, но был непоколебим в своем отношении к вверенной ему машине. Он считал, что раз он за рулем, машина должна нас вывезти откуда угодно. И хотя в последние дни машина ломалась, скрипела и корежилась, хотя ему пришлось подпирать сосновым колом готовый вывалиться мотор, он ни на минуту не допускал мысли, что можно оставить где-то эту еле дышавшую машину и добираться пешком. Он был великолепным шофером, непоколебимо верившим в себя и в доверенную ему технику, и кто знает, может быть, именно это в конце концов и дало возможность Трошкину сказать: «Ребята, а ведь выбрались, а?».
Я недавно видел Павла Ивановича Боровкова, сейчас уже немолодого и больного человека — война не дешево досталась ему и сделала его полуинвалидом. В разговоре со мной он вспоминал о гибели своего тезки Павла Трошкина, нашего попутчика по могилевской поездке. Трошкин погиб в 1944 году, отстреливаясь из автомата от окруживших его машину бандеровцев. В машине что-то заело; Трошкин вылез из нее и отстреливался, лежа рядом с ней на шоссе. Об этом потом рассказывал один его спутник, убежавший в лес и спасшийся. И когда Боровков вспоминал о гибели Трошкина и словно искал при этом, что можно было бы сделать, чтобы Трошкин тогда не погиб, то я чувствовал за всем этим явно подуманное, хотя и не высказанное словами: «Со мной бы ехал — не заело бы…»
