Он пристально смотрит на меня, и я не могу понять, что он чувствует — раздражение или неловкость. В ту же минуту Рокки резко тормозит. Кван с совой разом просыпаются, хлопая руками и крыльями. Может, до него дошло, о чем мы спорили? Да нет, мы просто стоим в пробке. Рокки опускает стекло и высовывает голову. Он начинает вполголоса ругаться и что есть сил сигналить.
Через несколько минут мы видим, почему образовалась пробка: дорожная авария, достаточно серьезная, судя по осколкам, кускам железа и личным вещам, разбросанным по шоссе. Пахнет бензином и горелой резиной. Я собираюсь сказать Саймону: «Убедился?», как вдруг наша машина проезжает буквально в двух дюймах от перевернутого микроавтобуса с распахнутыми дверьми, похожими на сломанные крылья раздавленного насекомого. Передняя часть автомобиля практически снесена. Для находившихся внутри никаких шансов не было. Поодаль, в поле, лежит колесо. Через секунду мы видим вторую машину, пострадавшую в аварии: красно-белый рейсовый автобус. Ветровое стекло разбито вдребезги, капот искорежен и забрызган кровью. Водителя в кабине нет, дурной знак. Около полусотни зевак с мотыгами и граблями в руках околачиваются вокруг, таращась и показывая пальцами на помятый автобус, будто они на технической выставке. И когда мы огибаем автобус, я вижу около дюжины пострадавших пассажиров: кто-то сгибается в три погибели и воет от боли, кто-то без сознания. А может, они уже мертвы?
— Черт, просто невероятно, — возмущается Саймон, — ни «скорой», ни докторов.
— Останови машину, — приказываю я Рокки по-китайски, — надо им помочь.
Зачем я это говорю? Что тут можно сделать? Я с трудом могу смотреть на пострадавших, не то что к ним прикасаться.
Кван печально смотрит на поле:
— Ай-я, так много людей Йинь.
Людей Йинь? Она хочет сказать, что там полно мертвецов? Сова печально ухает, и руки мои леденеют.
Рокки пристально смотрит на дорогу, устремляясь вперед, оставляя трагедию позади.
— От нас толку мало, — говорит он по-китайски, — у нас нет ни лекарств, ни бинтов. К тому же вам не стоит вмешиваться, поскольку вы иностранцы. Не волнуйтесь, скоро там будет полиция.
Я испытываю облегчение оттого, что он не обратил внимания на мои слова.
— Вы американцы, — продолжает он голосом, звенящим от гордости за свой народ, — вы не привыкли к такого рода несчастьям. Вы нас жалеете, о да, а потом возвращаетесь домой к своей размеренной жизни и забываете о том, что видели. Для нас такая трагедия — в порядке вещей. У нас так много людей. Это наша жизнь: автобус набит битком, все хотят втиснуться, нечем дышать, и нет места состраданию.
— Кто-нибудь скажет мне наконец, что происходит? — взрывается Саймон. — Почему мы не остановились?
— Пожалуйста, не задавай вопросов! — огрызаюсь я. — Или ты забыл?
Теперь я рада, что мечта Рокки об Америке так и останется мечтой. Я хочу рассказать ему о китайских нелегалах, которые попадают в банды, потом в тюрьму, а потом их депортируют обратно в Китай, о бездомных, об уровне преступности, о людях с высшим образованием, которые не могут найти работу. Кто он такой, чтобы считать, что его шансы на успех выше, чем у других? Кто он такой, чтобы говорить нам, что мы ничего не знаем о страданиях? Да я разорву его китайско-английский словарь и запихну клочки ему в рот.
А потом меня начинает тошнить от отвращения к себе. Рокки прав. Я никому не могу помочь, даже себе самой. Я робко прошу его притормозить, чувствуя, что меня вот-вот вырвет. Когда я высовываюсь из машины, Саймон гладит меня по спине. «Все нормально, все будет хорошо. Меня тоже тошнит».
Когда мы выруливаем на открытое шоссе, Кван что-то говорит Рокки по-китайски. Он серьезно кивает и снижает скорость.
— Что она ему сказала? — спрашивает Саймон.
— Китайская логика. Если мы погибнем, он не получит денег. А в следующей жизни будет должен нам увеселительную поездку.
Через три часа мы приближаемся к Чангмианю. Кван показывает нам свои ориентиры. «Здесь! Здесь!» — хрипло кричит она, подпрыгивая, словно нетерпеливый ребенок. «Вон те две вершины. Они окружают деревню, которая называется Жена в Ожидании Мужа. А где же дерево? Что случилось с деревом? Вон там, рядом с домом, росло большое дерево, ему, наверное, тысяча лет».
Она пристально вглядывается в даль.
— Это место там! Там всегда был большой рынок. А сейчас, глядите — там просто поле. А там — вон та гора впереди! Она называется Желание Юной Девушки. Однажды я взобралась на самую вершину.
Кван хохочет, но в следующую минуту кажется озадаченной:
— Странно, теперь эта гора кажется мне такой маленькой. Почему? Неужели она съежилась или ее размыло дождем? А может, просела под тяжестью ног взбирающихся на нее девушек? А может, это оттого, что я стала американкой и теперь мне все видится иначе — меньше, хуже, беднее?