Каждый первый день недели я стирала. Каждый второй день — гладила выстиранное накануне. На третий день я начищала обувь и штопала белье. На четвертый — подметала двор и коридоры. Пятый день был отведен для мытья полов и полировки мебели в Обители Всевышнего. Больше всего я любила шестой день, потому что он был посвящен важным делам: мы с мисс Баннер ходили по деревне, раздавая брошюры под названием «Добрые вести». И хотя на бумаге были начертаны английские слова, переведенные на китайский, я не могла прочесть их. А поскольку не могла прочесть, то не могла объяснить мисс Баннер, что там было написано. Бедные крестьяне, которым предназначались эти брошюры, вообще не умели читать. Тем не менее они с радостью принимали их. Этими брошюрами они утепляли зимнюю одежду, затыкали щели в стенах, накрывали пиалы с рисом от мух. Каждые несколько месяцев из Гуанчжоу приходила лодка с новыми брошюрами. Итак, каждый шестой день недели у нас было много работы. Но мы не знали, что те брошюры вскоре принесут большую беду.
Когда мы возвращались в Дом Призрака Купца, довольные, с пустыми руками, Лао Лу устраивал для нас маленькое представление. Он вскарабкивался наверх по колонне, потом быстро пробегал по гребню крыши. Мы следили за ним, затаив дыхание, вскрикивая: «Смотри не упади!» А Лао Лу брал в руки кирпич, водружал его себе на голову, на кирпич ставил чашку, на чашку — пиалу, на пиалу — тарелку и множество разных предметов. И опять он шел по узкому гребню крыши под наши восторженные крики. Мне думается, что ему все время хотелось вернуть достоинство, утраченное после того, как он тогда упал в воду вместе с мисс Баннер и ее сундуком.
Седьмой день был предназначен для посещения Обители Всевышнего, зато после полудня можно было отдыхать во дворе — беседовать, наблюдать закат, звезды или грозу и молнии. Иногда я обрывала листья с куста, который рос во дворе. Лао Лу всегда поправлял меня: «Это не куст, а священное дерево. Гляди…» И с этими словами он вставал с протянутыми вперед руками, словно призрак, бродящий в ночи, взывающий к духам природы, обитающим в его ветвях. «Поев листьев с этого куста, — говорил он, — ты обретешь покой, душевное равновесие, и плевать тебе на всех остальных». Итак, каждое воскресенье я добавляла священные листья в чай, в знак признательности Лао Лу за его представление. Мисс Баннер тоже пила этот чай. Каждую неделю я говорила: «Эй, Лао Лу, ты прав, чай из листьев этого куста очень умиротворяет». А он отвечал: «Ведь это не просто какой-нибудь там плевый кустик, это священное дерево». Как видишь, священные листья не исцелили его от сквернословия, и это очень плохо.
После седьмого дня наступал день первый, и все начиналось сначала, не буду повторять. Как я уже говорила, я должна была стирать грязную одежду. Я стирала в открытом коридоре, расположенном позади кухни. Пол был каменным, и растущее неподалеку дерево бросало прохладную тень. Все утро кипели котлы с гашеной известью — непременно два котла, потому что миссионеры не позволяли мне стирать мужскую и женскую одежду в одной и той же воде. В один котел я добавляла камфару, в другой — кору кассии, которая пахла корицей. И камфара, и кассия были прекрасными средствами от моли. В воде с камфарой я кипятила белые рубашки и исподнее Пастора Аминь и Доктора Слишком Поздно. Я кипятила их постельное белье, платки, которыми они вытирали лбы и носы. В воде с корой кассии — блузки, женское исподнее, постельное белье, платки, которыми они вытирали свои носики. Я выкладывала мокрое белье на колесо старой каменной мельницы, чтобы хорошенько отжать его. Раскладывала отжатое белье по корзинам — мужское и женское отдельно. Выливала остатки воды с кассией на пол кухни, а остатки воды с камфарой — на пол коридора. Потом я несла корзины через ворота на задний двор, где вдоль стены имелось два навеса, один — для мула, другой — для буйволицы. Между этими навесами была туго натянута веревка. И там я развешивала белье для просушки.
