Мы проезжаем мимо магазинов, торгующих плетеной мебелью и соломенными шляпами. А потом, выехав на окраину города, мимо многочисленных безликих ресторанчиков по обеим сторонам шоссе. Некоторые еще только строятся: видны лишь стены из кирпича, со следами штукатурки и побелки. Судя по сюжету, повторяющемуся на всех вывесках, я догадываюсь, что здесь работал один художник. Вывески рекламируют одно и то же: апельсиновую шипучку и горячий суп с лапшой. Это конкуренция так называемого «свободного рынка», доведенная до ужасающей крайности. Скучающие официантки сидят у дверей, лениво наблюдая, как наш автомобиль проносится мимо. Что за жизнь! Их мозги, верно, расплавились от скуки. Неужели им еще не опротивела бессмысленность их существования? Ведь такая жизнь сродни игре в бинго, когда все время вытягиваешь пустую карточку. Саймон что-то энергично строчит в блокноте. Неужели он не видит безнадежность, которую так ясно вижу я?
— Что ты пишешь?
— Миллиарды и миллиарды посетителей, которых не обслужат, — отвечает он.
Еще несколько миль — и рестораны уступают место простым деревянным лавчонкам с соломенными крышами, а еще чуть погодя — разносчикам, ничем не защищенным от пронизывающего холода. Они стоят на обочине, надрываясь от крика и размахивая холщовыми мешками с помело и бутылками с острым домашним соусом. Мы движемся вспять эволюции рынка, к истокам цивилизации.
Проезжая какую-то деревню, мы видим около дюжины мужчин и женщин в одинаковых белых хлопчатобумажных халатах. Рядом с ними — стулья, ведра с водой, деревянные ящички с инструментами и написанные от руки плакаты. Не умея читать по-китайски, прошу Кван прочесть, что там написано. «Опытный парикмахер», — читает она, — «Еще каждый из них умеет выдавливать фурункулы, срезать мозоли, вынимать ушную серу. Два уха по цене одного».
Саймон делает новые заметки.
— Ого! Как тебе это нравится — быть десятым в очереди предлагающих вынуть из ушей серу, в то время, как никто не остановился перед первым? По-моему, это бессмысленно.
Мне вспоминается, как мы с ним когда-то поспорили — я доказывала, что нельзя сравнивать свое счастье с несчастьем другого человека, а Саймон говорил, почему бы и нет. Возможно, мы оба были неправы. Теперь, когда я наблюдаю за этими людьми из окна машины, мне кажется, что я счастлива, потому что не стою, где они. И все же мне кажется, что в глубине души я чувствую, ничем не отличаюсь от того самого «десятого человека» в очереди, который ждет, что кто-нибудь остановится именно перед ним. Я толкаю Саймона в бок: «Интересно, на что они надеются, если у них вообще осталась хоть какая-то надежда?»
— Неба не замечаешь, пока не начинает идти дождь, — отвечает он насмешливо.
Я воображаю сотню китайских Икаров, мастерящих крылья из ушной серы. Нельзя запретить человеку надеяться, ибо он будет снова и снова пытаться что-то изменить. И пока он видит небо, никогда не оставит надежду подняться ввысь.
Расстояния между деревнями и придорожными лавчонками все удлиняются. Кван начинает клевать носом, склоняя голову все ниже и ниже, всхрапывая и просыпаясь всякий раз, как мы подпрыгиваем на ухабах. Чуть погодя она уже мирно спит, не видя, что Рокки гонит все быстрее и быстрее по двухколейному шоссе. Он обгоняет едущие на более низкой скорости машины, щелкая пальцами в такт музыке. Каждый раз, когда он прибавляет скорость, сова в своей тесной клетке расправляет крылья, а потом снова опускает. Я сижу, вцепившись в колени и втягивая воздух между сжатыми зубами, наблюдая, как Рокки, обгоняя очередную машину, выезжает на встречную полосу. У Саймона напряженное лицо, но, поймав мой взгляд, он начинает улыбаться.
— Может, скажем ему, чтобы он сбавил скорость? — говорю я.
— Да все нормально, не волнуйся.
Мне кажется, что его «не волнуйся» звучит снисходительно. Но я не поддаюсь минутному порыву и не спорю. Теперь мы следуем за грузовиком с солдатами в зеленой форме. Они машут нам. Рокки сигналит, потом резко забирает влево, чтобы их объехать. И пока мы объезжаем грузовик, я вижу, как по встречной полосе прямо на нас, неистово сигналя, несется автобус — сирена завывает все громче и громче. «Боже, боже правый», — хнычу я, закрывая глаза и чувствуя, как Саймон вцепляется мне в руку. Машина резко сворачивает на свою полосу. Я слышу шелест шин, и вой сирены постепенно стихает.
— Все, хватит, — раздраженно шепчу я Саймону, — я скажу ему, чтобы ехал помедленней.
— Не знаю, Оливия. Смотри, как бы его не обидеть.
Я бросаю на него негодующий взгляд:
— Что?! По-твоему, лучше умереть, чем нагрубить?
Он беззаботно машет рукой.
— Они здесь все так водят.
— Значит, массовое самоубийство теперь в порядке вещей? Что за логика?
— Ну, мы пока не видели ни одной аварии.
Меня вдруг прорывает:
— Почему ты всегда так уверен, что лучше молчать? А кто, по-твоему, должен собирать осколки, после того как вред уже причинен?
