Сто тысяч раз прощай полностью

– Такое большое, что из космоса видно, – поддержал Алекс.

Но противиться сюжету было невозможно, и я, надрывая горло во время своего последнего монолога, встретился взглядом с сестрой – та, сидя во втором ряду, подняла вверх большие пальцы, – а попутно заметил, что мама смотрит в пол и сжимает виски, как в приступе мигрени.

– Терпеть не могу дневные спектакли, – бросил Майлз с высоты своего актерского опыта. – Это как секс под яркой лампой.

И даже девственники согласились: не в бровь, а в глаз.

По завершении спектакля раздались вежливые хлопки; я поплелся к буфетному шатру и нашел там маму и Билли, чьи мрачные лица при моем приближении осветились улыбками, а мама вдобавок изобразила аплодисменты, постукивая по ладони одной руки двумя пальцами другой.

– Это было нечто, – сказала мама.

– Зачем вы пришли днем? Вечерние спектакли лучше.

– Еще лучше? Быть такого не может. Изумительно, Чарли. А ты-то как хорош!

– Ты у нас классный фехтовальщик, братишка, – поддержала Билли. – И притом разговорился – от тебя ведь годами словечка не добьешься.

– И как голос прекрасно звучит, правда? Всегда бы так.

– И подружка твоя – вполне, – отметила Билли.

– Она сыграла очень хорошо, – подхватила мама, – и сама просто красотка. Пухленькая, да, но это никому еще не мешало!

– Мам! – предостерегла Билли.

– Что же ее так вдохновило – твоя личность?

– Мама!

– Да я его подкалываю, мне можно. Кстати, грима у нее избыток. Это мое единственное замечание. Познакомишь нас?

– Только не сегодня, – сказал я. – У нас назначен разбор полетов.

Мы с Фран договорились встретиться между спектаклями – перерыв был достаточно долгим, чтобы ускользнуть сразу после утренника и через рощу, кратчайшим путем, рвануть в сторожку – куда же еще? На этот раз у нас все получилось удачнее, без лишних ритуалов, как при воссоединении после разлуки, а потом мы лежали рядом, лицом друг к другу, в прохладной полутьме.

– Только этим бы и занимался.

– Мне кажется, – сказала она, – от этого может появиться раздражение.

– Ну и пускай. Я перетерплю.

– Ты-то конечно, у тебя проблем не будет. – (Мы поцеловались.) – Давай тогда здесь и останемся. Чтобы сегодня вообще не вылезать.

– Боюсь, кто-нибудь заметит наше отсутствие. Во всяком случае, твое.

– Тебе не грустно?

– От чего?

– Сегодня – последний раз. Я как подумаю – сразу становится грустно. Столько трудов – и все вдруг… испарится. Вот увидишь: на банкете будет столько эмоций.

Мы придвинулись ближе и сплелись в плотный узел. Но почему-то по коже пробежал озноб тревоги, и мне захотелось услышать слова поддержки, но я знал, что выражать свои страхи вслух нельзя, а то они, как в фильме ужасов, превратятся в реальность. Мы продолжили разговор о спектакле: как Фран запнулась в той сцене, где думает, что убит не Тибальт, а Ромео.

– Мне полагается считать, что он умер и вместе с ним умерла любовь всей моей жизни. В этом месте я всегда представляю, что сделала бы со мной весть о смерти любимого, – я бы кричала, билась головой о стену, а вместо этого по пьесе должна сказать: «Ужель так бессердечны Небеса?» Жуткая строчка. И вообще, как ее понимать?

Но мне в голову закрался совсем другой вопрос:

– А ты о ком думаешь?

– То есть?

– В той сцене, когда ты выстраиваешь свою роль.

– Выстраиваю свою роль?

– Кого ты представляешь мертвым?

Она покосилась на меня и отвела взгляд:

– Тебя.

– Не Майлза?

– Вот еще, Майлза! Тебя.

– Значит… на сцене ты думаешь обо мне?

– В отдельных случаях.

– Чтобы себя огорчить.

– В такой формулировке как-то странно звучит.

– Как будто я умер?

– Не только. Я вспоминаю и счастливые моменты. – (Не помню: вроде бы я улыбнулся.) – Ты не особенно заносись, – продолжала она, – а то я в этой сцене начну думать про кого-нибудь другого.

– А еще в каких?

– Мы можем сменить тему?

– Хорошо. Но все же: в каких еще сценах ты думаешь обо мне, произнося свои реплики?

– Я не собираюсь тебе рассказывать! Смотри сам – и поймешь. – Мы поцеловались, а потом, чтобы выйти из тупика, она добавила: – В понедельник можешь угостить меня пресловутым кофе. Мне скоро уезжать на учебу, но время пока есть.

– Мне казалось, у нас кофейный период уже миновал, разве нет?

– Отчего же не посидеть в кафе? Темы для разговоров, согласись, еще не иссякли. Наоборот, их прибавилось. Никаких перемен не случилось – по крайней мере, к худшему. Люблю тебя.

– Я тебя тоже.

– Значит, у нас все хорошо.

Мы опять поцеловались, и она, выгнув свою изящную шею, киношным движением потянулась за своими часиками, ощупью разыскивая их на полу, далеко за спиной, и в тот миг при виде этого жеста меня толкнула к ней такая любовь, сильнее которой и быть не могло.

– Боже, ты посмотри на время – надо бежать. Ты выдержишь? Самый последний раз?