Сто тысяч раз прощай полностью

– Уровень образования, – предположила Хелен. – Например, в детстве мальчишки из Мертон-Грейндж всегда измывались над учениками Четсборна.

– Далеко не всегда, – возразила Фран.

– И измывались-измывались, – усмехнулась Хелен. – Всегда.

– Я бы попросила! – Фран пнула ногой стул, на котором сидела Хелен.

– Мертон-Грейндж, Мертон-Грейндж! – проскандировал Колин Смарт.

– Пора бы уже повзрослеть! – возмутилась Люси.

– Нет, пускай, это даже хорошо, – сказал Айвор. – Мы сможем использовать эту агрессию, мы сможем использовать эти чувства.

– Но не в том ли заключается проблема… – раздался голос, в котором, как ни странно, я узнал свой собственный. – Простите… не в том ли заключается проблема, что причины-то как таковой нет? По крайней мере, в пьесе она не обозначена. Все, что вызывает вражду в реальной жизни, даже не поддающееся здравому смыслу, может быть поименовано. А в пьесе причина вражды ведь не в том, что одна сторона, в отличие от другой, – это сливки общества, или чернокожие, или белые, или кто угодно; причина в том, что для всех действующих лиц вражда – это привычное состояние. Драться, оскорблять, крушить. Особенно среди парней. Так поступают злобные недоумки.

Айвор обдумал мои слова и покивал, а я снова стал смотреть в пол. Дискуссия продолжилась, и в итоге поступило предложение, чтобы Монтекки, допустим, выходили на сцену в красных футболках, а Капулетти, скажем, в синих, и этого, скорее всего, будет достаточно, чтобы обозначить проблему.

– А, ты тут, – сказала она.

– Привет.

– Я с тобой, ладно?

– Ладно.

– Если ты, конечно, не будешь нестись как угорелый.

– Нет, давай пройдемся. Я с удовольствием.

И это стало у нас традицией, как путь до школы вдвоем, когда поначалу все натянуто и чинно, а потом входит в привычку. Вдоль подъездной дороги, за сторожкой – налево, под горку, по длинной и узкой тенистой тропе, непременно чуть поодаль от всей толпы, неспешно приближаясь к подножью холма.

Земля уже высохла, но воздух под сенью деревьев хранил свежесть дождя, запахи побитых листьев и теплого, влажного дерна. Начали мы с биографических сведений – можно сказать, с анкетных данных. Мне довелось прочесть в каком-то мужском журнале, что есть тонкий способ понравиться девушке: нужно подталкивать ее к рассказам о себе. «Задавай вопросы, – говорилось в статье, – пусть она думает, что тебе интересно»; воспользовавшись этим советом, я вскоре выяснил, что родителей ее зовут Грэм и Клер и отношения у них в семье хорошие – насколько вообще могут быть хорошими отношения с предками. «Нет, я, конечно, не зову их по именам, ничего такого, мы же вменяемые люди». Мне стало известно, что Грэм Фишер, мужчина серьезный и деловой, занимает какую-то административную должность в железнодорожном ведомстве и часто работает сверхурочно, «чтоб поезда ходили точно». Это его собственная шутка, причем единственная. «Он настоящий отец, если ты меня понимаешь». Клер служила библиотекаршей в соседнем городке; ценительница искусства и литературы, она приходилась лучшей подругой своей дочери, «что, как я понимаю, звучит дико. Наверное, мне не хватает друзей. Ровесников, которые непричастны к моему появлению на свет. Кстати, мама – она у меня с юмором; я могу рассказать ей все, что угодно. Ну, это чисто теоретически: на самом деле я ей выкладываю далеко не все. В общем, не жалуюсь. Пока. Но наверное, скоро начну. Всему свое время». У меня всегда вызывали безотчетное подозрение люди с идеальными зубами и самоуверенной улыбкой, равно как и те, кто близок со своими родителями: мне казалось, они непременно повязаны какой-то тайной. Вплоть до каннибализма. А Фран, похоже, была дружна даже со своим старшим братом, очень одаренным, который учился на математическом в Шеффилде. «У нас в семье он самый умный. О нем в шутку так и говорят: „наш Умный“. Надеюсь, ты понимаешь, как мне приятно это слышать».

Изредка она оставляла пробел и для меня, чтобы я мог заполнить свою часть анкеты, но мне удавалось выложить очередной козырь – заранее подготовленный вопрос, который уже вертелся у меня на языке, пока она отвечала на предыдущий. Такая стратегия придавала нашим разговорам нетерпеливый характер допроса, как будто я надеялся вытянуть случайное признание в серии грабежей, и требовала от меня определенных усилий, из-за чего я не всегда слушал с должным вниманием.

– Расскажи-ка, Чарли, как…

– Значит, ты решила стать актрисой, да?

Не исключено, что она разгадала мою хитрость.

– Я? Господи, конечно нет. Вернее, пока не знаю. Ну то есть мне нравится выходить на сцену, потому я здесь и осталась. Как, между прочим, и ты…

– Понятно.