Закрытие первого филиала было обставлено как консолидация ресурсов, как дальновидное бизнес-решение. Сэкономленные на аренде и зарплате деньги планировалось пустить на погашение процентов по банковской ссуде, а постоянной клиентуре ничего не стоило приехать и в другие магазины, особенно теперь, когда они радуют ассортиментом, приятным интерьером и современным оборудованием. Эти аргументы долетали до меня во время долгих, напряженных телефонных переговоров отца с его родителями, выходившими на связь из загородной ссылки: у него все под контролем, он никого не подведет. Ему так хотелось оправдать оказанное доверие, что он не стал увольнять сотрудников, а просто перевел их в другие филиалы. По выходным этот многочисленный контингент, втрое превосходящий число покупателей, трепался возле касс, а из дорогущих колонок лился «Kind of Blue».
Но ликвидация магазина положила начало тому состоянию, которое мы отказались признавать. Видит бог, папа никогда не был здоровяком, но кофе и бессонные ночи измочалили его до предела, как будто все это время он пытался вырваться из плена. Казалось, где-то между лопатками у него появился тугой узел, инородный предмет, плотный комок; в течение дня отец разминал мышцы, перекатывая плечи под хруст суставов. Во время утренних сборов в школу я нередко замечал через дверной проем родительской спальни, как папа зависает, прислонившись к платяному шкафу, будто пригвожденный осознанием какого-то кошмара. Вряд ли что-то пугало меня больше, чем эти минуты непонятного безмолвия, которое я наблюдал с лестничной площадки, ожидая, чтобы он пришел в себя. С виду он оставался приветливым, любящим и жизнерадостным, но неестественная природа этого подчеркнуто хорошего настроения сулила дурные перемены.
Через полгода закрылся второй магазин. Мама энергично подключилась к работе, убеждая отца, что нужно сместить акцент с узкой специализации на разнообразие ассортимента. В продаже появились батарейки и провода, тщательно отобранная подарочная упаковка и поздравительные открытки. Отец, говоря о проклятии канцелярщины, о движении назад, сник окончательно. Нельзя, что ли, обойтись одной музыкой? Куда делась любовь, страсть? Неужели никто их не слышит в его музыке? Его уверенность в успехе сначала переродилась в стойкий протест, а затем в угрюмость.
– А знаешь, Чарли, чем на самом деле стоило заняться? Продажей копировальной бумаги. Нижних юбок, кружевных салфеток, чернильниц. Чернильницы и то принесут больше денег, чем вот это все.
Но мама не собиралась опускать руки. Как она говорила, нас спасет кофе. По выходным она нередко сбегала в Лондон, где встречалась со старыми друзьями; там-то, в кафе рядом с рынком на Берик-стрит, ей и пришла в голову эта идея. В Сохо на каждом шагу кофейни. Так почему бы и нам не развернуться в эту сторону: вложиться в покупку подержанной кофемашины, венских стульев, пары-тройки потертых столиков, а фоном включать музыку. «Что это играет?» – спросят посетители, и тут мы им диск всучим. А не всучим, так в разы повысим наценку на чашку кофе. Поскольку конкуренцию нам составляли только отжившие свое чайные и забегаловки в духе Оруэлла, этот вариант виделся беспроигрышным.
– Ты ведь будешь туда заходить, Чарли, правда? И друзья твои?
– Я кофе не пью.
– Ну хорошо. Но когда-нибудь приохотишься и…
– Только через мой труп, Эми!
– Да почему же?
– Потому что это получится забегаловка! Я вам не подавальщик.
– Музыку ты тоже начал продавать с нуля, но худо-бедно чему-то научился, верно?
– Судя по всему, нет.
– Но ты можешь варить кофе. Да и булочку на тарелке подать не так уж сложно?
– Не хочу я торговать булками, у меня пластинки есть.
– Которые никто не берет за такие деньжищи. Ты хотя бы попробуй. А я помогу, мы все поможем. У нас получится.
