– Омывание мужских половых органов водой или проникновение ее в женские гениталии во время купания вызывают эротические представления, приводят даже к мысли о лишении девственности при посредстве воды. Этим объясняется, что у некоторых народов купание считается сакральным сексуальным актом. Когда римляне завоевали Фригию и укрепились в Трое, они встретились там с обычаем, заменявшим физический акт священного блудодейства: молодые за несколько дней до свадьбы посвящали себя богине любви, купаясь в реке Скамандр, дабы принести таким образом ей в дар свою невинность. Связь Эроса с термами, как на Востоке, так и на Западе, можно объяснить еще и другим образом. Геродот сообщает о вавилонянах и арабах, что муж и жена после коитуса должны выкупаться, и пока это не сделано, они не имеют права прикасаться ни к какой посуде.
Относительно египтян то же самое подтверждает Клементий Александрийский.
– У нас, евреев, муж и жена также обязаны совершить омовение после сношения. Это имеет целью благодаря неудобствам, связанным с купанием, предупредить слишком частые совокупления. Рассказывают, что мужчина хотел принудить девушку к греху, то есть к любовному акту без женитьбы. Но когда она крикнула ему: «Где же ты возьмешь потом воду, необходимую для предписанного законом купания?» – то он отстал от нее. Есть еще более выразительный рассказ. Сторож виноградника хотел возлечь с замужней женщиной. Но пока он отыскивал ванну, в которую можно было бы окунуться, пришли люди и помешали совершению греха. Кстати, по нашим отечественным законам, банщик принадлежит к классу людей, которые в силу своей профессии продаются женщинам и побуждения которых поэтому принадлежат к дурным.
– В Риме то же самое мнение. Профессии банщика и массажиста – всего лишь ширмы для блудников и самопродажников. Эта баня, где мы находимся, знаменита особо утонченными способами возбуждения посредством массажных манипуляций...
– Скажи, Мнемон, почему все эти римляне так меня разглядывают и показывают на меня пальцами?!
– У тебя обрезан член, что считается здесь крайне неприличным.
– Купаться нагишом вместе женщинам и мужчинам – прилично! Совокупляться на людях в немыслимых позах – богоугодно! Заниматься мужеложством – поощряется! А вот носить знак завета с Богом – дурной тон! О Господи! Куда, в какой вертеп разврата я попал! – запричитал Иуда со слезами бессильной ненависти на глазах.
Так как выпалил он все это на родном языке, его никто не понял.
– Рано плачешь, раб! – услышал он вдруг за спиной мелодичный властный женский голос. – Время настанет, когда твое естество совсем обкорнают! Тогда и рыдай! Правда, ходят слухи, будто обрезанный меч дольше воюет в постельных битвах. Кто твой хозяин? Одолжите раба-обрезанца мне на часок, я опробую его навеки лысый пенис, никогда таким не баловалась. Только пусть сначала помоется!
Говорила она на латыни.
Гай обернулся к высокой миловидной римлянке. Холеное тело свидетельствовало о богатстве, горделивая осанка – о знатном происхождении, белокурый парик (подражание германским женщинам) – о следовании моде, выщипанные лобок и подмышки – о сладострастии, несколько обвисшие груди, выпуклый животик с морщинами, дряблеющие мышцы ног и рук, разбухшие вены под атласной кожей – о близком к пожилому возрасте (лет под тридцать) и нескольких родах.
– Иуда – не невольник, госпожа! – поклонился ей легат. – Он – знатный иудей, великий целитель, римский всадник по праву усыновления вот этим достойным мужем. – Полководец показал рукой на Сертория.
– В таком случае прошу меня простить, – не смутилась матрона. – Всадник Иуда, не соблаговолишь ли разделить со мной ложе?
По тону квиритки было ясно, что отказов она не признает. Гавлонит доселе еще ни разу в жизни не терял самообладания – ни в разгаре теологического диспута, ни в пылу схватки воинской или любовной. Нынче же, стоя голым перед обнаженной наглой иностранкой, он не мог вымолвить ни слова – просто не ведал, что ответить. И это его спасло, иначе бы раскрылось, что он знает латынь.
– Он не понимает человеческого языка? – топнула босой ножкой сластолюбка.
– Ты сказала, госпожа, – подтвердил ее догадку Мнемон и изложил предложение матроны на греческом.
Из горла зелота вырвалось подобие бараньего блеянья.
– Всадник Иуда польщен твоим предложением, прекрасная. Однако он боится разочаровать тебя, ибо уже несколько месяцев был лишен радостей Амура из-за долгого путешествия, – «перевел» эти животные звуки на язык квиритов догадливый Квинтилий.
Матрона понимающе кивнула головой.
– Я дам ему молодую рабыню, пусть спустит скорое семя в нее. А потом посоревнуемся на палестре Венеры по-настоящему. Эй, Флора! – позвала она невысокую симпатичную девушку с похотливыми бусинками-глазками.
– Ты делаешь моему спутнику очень щедрый подарок, богоподобная незнакомка! – начал флиртовать с патрицианкой Гай. – Такой цветочек я бы сам с охотой дефлорировал!
