Под потолком горят электрические лампочки, освещая просторную неуютную комнату. Миклашевский сидит на табуретке у стены, которая покрыта темно-бурыми пятнами и, словно оспинками, выщерблена до красного кирпича — следы пуль. Хозяин кабинета, видимо, частенько прибегает на допросах к оружию. Справа — два окна с двойными рамами и решеткой. Слева — коричневый сейф, видимо, притащенный сюда из ближайшей сберкассы, да объемистый конторский шкаф, набитый бумагами, и возле него вешалка, на которой висят шинель и фуражка фашиста.
Прямо перед Миклашевским находится широкий письменный двухтумбовый стол из светлого дерева, местами ободранный и грязный. На столе телефон, раскрытая папка «дела», настольная лампа с розовым абажуром, чернильный прибор из темного стекла.
По ту сторону стола в высоком кресле сидит абверовец. Ему на вид лет тридцать пять, не больше. Ворот черного мундира расстегнут. Широкая шея, как у борца, и небольшая для такой фигуры голова. Темные волосы спадают на выпуклый лоб, отдельные пряди достают до коротких бровей, под которыми примостились недоверчивые, злые глаза. Они кажутся алюминиево-светлыми от падающих лучей. Говорит он по-русски чисто, без акцента. Он сам сказан Миклашевскому, что жил десять лет в Харькове, работал инженером на тракторном заводе и служил тайно Германии. «Прозевали гада», — подумал Игорь.
Гитлеровец сыпет и сыпет вопросы, стараясь запутать и сбить Миклашевского. Один вопрос каверзнее другого:
— Так, понятно… Красиво получается!.. На первый взгляд можно и поверить. — Он расстегивает на мундире еще одну пуговицу, словно подготавливаясь к передышке, чуть усмехается темными полными губами и вдруг резко переходит на крик: — Встать, скотина!..
Миклашевский выполняет приказание, вскакивает с табуретки.
— Быстро отвечай на вопросы, понял? — гитлеровец, наклонив голову, словно намерен бодаться, буравит недобрыми глазами: — В какой части служил?
— 189-й зенитно-артиллерийский полк.
— Коммунист?
— Нет.
— Комсомолец?
— Был, но исключен.
— Врешь!
— Можете проверить, — Миклашевский отвечает быстро и коротко, понимая, что сейчас самое главное для него заключается в том, чтобы не сказать ничего лишнего, ибо каждое нечаянно оброненное слово может вызвать лавину вопросов.
— Проверим! Звание? Смотри мне в глаза!
— Был младшим лейтенантом, но разжалован в рядовые.
— Так я тебе и поверил, стерва!.. Кто вел топографию?
— Какую еще топографию?
— В школе разведчиков.
— Не знаю такой школы.
— А тир где был?
— На Красной Пресне в парке был до войны тир, за рубль можно было из воздушки бить по мишеням, — отвечал Миклашевский, делая вид, что не понимает заданного вопроса.
— Я о другом тире спрашиваю!
— Другой был в полку, рядом с полигоном.
— Сколько очков из пистолета выбивал?
— Не знаю, не пробовал. Только по бутылкам стрелял из трофейного парабеллума, да потом нагоняй получил.
— Ага, попался, — в глазах фашиста вспыхнул радостный блеск. — Значит, парабеллум знаешь?
— Стрелял однажды.
— Ты офицер! Не отпирайся.
— Рядовой! — Миклашевский произносит четко и громко. — Разжалован по приговору военного трибунала!
— Хватит! Думаешь, не видно, что все выучил? Плохо работают ваши специалисты и тебе липовую легенду подсунули. Понял?
— Ничего не понял.
— Довольно играть комедию. Теперь слушай, что я тебе скажу, — гитлеровец сделал паузу, как человек, знающий важный секрет, и заговорил уверенно, твердым тоном: — Ты не перебежчик! Тебя готовили в школе разведчиков, где имеется и наш агент. И мы тебя ждали. Ждали, голубчик!
— Вы ошибаетесь…
— Молчать!
— Слушаюсь.
— Повторяю, ты — не перебежчик. Тебя специально готовили в школе разведчиков, чтобы забросить к нам в тыл. А в школе есть наш агент, смекаешь? И мы тебя ждали. Ждали. И вот, сам видишь, встретились. От нас никуда не денешься, — гестаповец чуть подался вперед, цепко хватая взглядом каждое движение на лице Миклашевского, потом приказал: — Садись! Отвернись к стене и подумай. Даю пять минут на размышление!
Вдруг за окном раздалась короткая автоматная очередь. Стекла тонко дрогнули.
— Пустили в расход одного такого перебежчика! — назидательно произнес гестаповец.
У Миклашевского заныло под сердцем. Чья-то жизнь оборвалась рядом. Пересилив себя, Игорь ухмыльнулся и произнес, выдавливая изнутри каждое слово, стараясь говорить как можно беспечно:
— А мне их не жаль, господин хороший!
— Ты подумал? — гитлеровец смотрел в упор.
— Да.
— Решил говорить правду?
— Да.
— Так какое же было у тебя задание? — в его глазах мелькнуло самодовольство победителя.
— Вы меня не за того принимаете. Ошибочка у вас вышла!.. И насчет школы, и какого-то задания. Я сам к вам перешел! Добровольно! И нечего меня дергать! — Миклашевский отвечал с запалом и зло, выкрикивая каждую фразу. — Вы же листовки разбрасывали и призывали, так? А теперь что ж выходит, писали муру сплошную?..
— Ты кончил?
— Кончил.
— Так, красная стерва!
Гестаповец встал из-за стола, подошел к Миклашевскому. Они были почти одного роста. Глядя Миклашевскому в глаза, тот произнес слова, от которых у Игоря по спине побежал холодный пот:
