Сон это был или же глубокое забытье, похожее на смерть, – не знаю. Я еще не открыл глаза, а гнетущее чувство безысходности, страшной, невосполнимой потери уже накатило, заполняя каждую клеточку мозга и отравляя мысли, и было оно упаковано в пасмурное тяжелое утро с кленом, ободранным дождем и ветром, шатающимся как призрак за запотевшим окном, со стремительным полетом низких грязных туч, с мутными желтыми лужами, покрытыми рябью, похожей на старческую кожу…
Я полулежал в кресле, наблюдая, как по сумрачной комнате из угла в угол ходит Анна, собирает раскиданные вещи, заталкивает их в ящики платяного шкафа, выносит рюмки, бутылки и тарелки на кухню, потом торопливо подметает веником ковер, задевая мои ноги. Я не подавал признаков жизни до тех пор, пока Анна не вышла в прихожую. Лязгнул замок – она открыла дверь.
Я успел схватить ее за руку, когда Анна была уже на пороге.
– Останься, – сказал я.
– Нет.
– Останься, – повторил я.
Она помолчала, глядя себе под ноги, потом спросила:
– Зачем я тебе нужна?
Я понял, что она останется.
Мы молча пили кофе, сидя по разные стороны стола. Оцинкованный подоконник вибрировал под натиском дождя. Молочный белый свет падал на лицо Анны, и оттого оно казалось бледным и безжизненным. Ей трудно было переносить мой пристальный взгляд. Она боялась поднять глаза, пила неестественно быстро, обжигаясь, почти не отрывая губ от края чашки.
– Ну, все, хватит, – сказал я, поднялся с табурета, подошел к ней, заставил привстать и крепко обнял.
И снова слезы. Осень – время слез.
– Может быть, она еще спит?
Я отрицательно покачал головой, прижал палец к губам и позвонил в дверь еще раз.
Дверь слегка приоткрылась, насколько позволяла цепочка. Из темноты прихожей выплыла женщина в черном. Она не сразу узнала меня, потом ее бесцветные губы дрогнули.
– Это вы? – тихо спросила вдова. – Заходите.
Мы с Анной зашли в прихожую – тесную, еще сохранившую сладковатый запах цветов и хвойных венков, заставленную коробками, чемоданами, снарядными ящиками, которые военные часто используют для перевозки домашних вещей. Вдова не стала приглашать нас в комнату, вынесла незапечатанный конверт, на котором было написано: «Вацуре К. А.», протянула его мне.
– Я прочла это письмо, – сказала она. – Простите, если вы меня осуждаете. У моего мужа не было тайн от меня… Собственно, здесь нет никакой тайны. Предсмертная исповедь.
Она потянулась рукой к замку.
– Прощайте.
Я спрятал письмо в нагрудный карман и почувствовал, как сильно бьется сердце. Мы спустились в подъезд. Анна зачем-то поддерживала меня обеими руками, словно опасалась, как бы мне не стало плохо.
Моего терпения хватило только до ближайшего сквера с лавками. Анна раскрыла зонтик и держала его над нами, пока я вслух читал письмо:
– «Дорогой Кирилл! Пойми меня правильно. Не хотел бы, чтобы ты расценил этот поступок как проявление моей слабости или трусости. Скорее – это самосуд над моей тенью, от которой мало было проку в этой жизни; она лишь чернила мое имя и память обо мне. Считай, что я погиб давно, в апреле восемьдесят четвертого, на южном спуске с Саланга. Ты вынес меня, раненного, с поля боя, но я скончался на твоих руках от потери крови… Как жаль, как жаль, что не случилось так!!
