Подобное оживление и оптимизм иногда кажутся искусственными, но, проработав с Челлом много времени в тесном пространстве и в тяжелых обстоятельствах, я убедился, что он абсолютно искренен. Его жизнелюбие неподдельно. Думаю, эта черта часто помогала в бытность врачом-реаниматологом и не менее ценна в долгосрочном космическом полете.
– Речь о следующем выходе в открытый космос, – говорю я со всей серьезностью и делаю паузу, словно подбирая слова.
– А что? – спрашивает Челл, на сей раз с оттенком обеспокоенности.
– Мне придется тебе сказать… Боюсь, тебе не быть вторым оператором выхода экипажа в открытый космос.
Во время нашего первого выхода именно Челл был вторым оператором. Первым, или ведущим оператором как более опытный астронавт был я, хотя мы оба впервые оказались в открытом космосе.
На лице Челла мелькает обеспокоенность, быстро сменяющаяся огромным разочарованием.
– Ну, ладно… – откликается он и ждет продолжения.
Я решаю, что достаточно покуражился.
– Челл, ты будешь первым оператором.
Шутка жесткая, но дело того стоит – достаточно видеть его облегчение и восторг, когда он понимает, что получил повышение. У Челла еще будут полеты, возможно и выходы в открытый космос, и опыт руководства станет для него бесценным. Я абсолютно убежден, что он справится с этой ролью, о чем ему и сообщаю. Нас ждет обширная подготовка.
3 ноября, в день промежуточных выборов на Земле, я звоню в избирательную комиссию по месту жительства – округ Харрис в Техасе – и получаю пароль для открытия PDF-файла, высланного мне ранее. Я заполняю бюллетень и отправляю обратным письмом. Кандидатов в бюллетене нет, только вопросы референдумов. Тем не менее я горжусь, что исполняю долг избирателя, находясь в космосе, и надеюсь, это послужит напоминанием о важности голосования (неудобство не может быть достаточно веской причиной, чтобы пропускать выборы).
Из космоса я слежу за новостями, особенно политическими, и у меня создается впечатление, что президентские выборы следующего года будут не похожи ни на какие другие. Подобно ураганам, которые я вижу сверху, на горизонте собирается буря, которая изменит наш политический ландшафт на грядущие годы. Я пристально слежу за праймериз обеих партий и, хотя не отличаюсь тревожностью, начинаю беспокоиться. Иногда перед сном я смотрю из окон «Купола» на планету внизу.
У русских совершенно другая система медицинского допуска к полету, и, поскольку мы летаем на «Союзах», то должны подчиняться их правилам. Когда мой новый врач экипажа Стив Гилмор представил меня в качестве участника полета в корабле «Союз» на Международную космическую станцию вскоре после моего излечения от рака, возникла проблема.
Российские варианты оперативного и консервативного лечения рака простаты не столь продвинуты, как в США, вследствие чего у них совсем другая статистика выживаемости и выздоровления. Российские врачи переоценивали вероятность возникновения у меня тяжелых последствий операции или раннего рецидива рака. Особенно их беспокоило, что я внезапно потеряю способность мочиться в полете, что потребует дорогостоящего и сложного раннего возвращения с орбиты, и не хотели идти на такой риск.
Стиву пришлось потрудиться, чтобы убедить российских врачей, что операция у меня прошла успешно и что в космосе с моим мочеиспусканием все будет в порядке. Мы звали Стива «Дуги» из-за моложавости или «Счастливчик» за жизнерадостный нрав. Он бился над этой проблемой больше года. НАСА было бы проще заменить меня, и я благодарен Агентству, что оно настояло на моей кандидатуре. В конце концов русские согласились отправить меня в полет, признав превосходство нашего умения и опыта в этой области, однако заставили меня взять с собой в «Союз» комплект с мочевым катетером.
