«Тяжелая дубовая дверь отворилась без скрипа, но с неохотой, будто делала огромное одолжение. Закрылась так же тяжело, как бы сдерживая напор полумрака, который выплескивался из квартиры «1». На лестничной площадке второго этажа была еще одна дверь, двухстворчатая. Она заколочена крест-накрест досками и в придачу створки скреплены тремя гвоздями со шляпками, похожими на двадцатикопеечные монеты. На третьем и четвертом этажах ни доски, ни гвозди не остановили грабителей. Вынесли все, что смогли отодрать, включая электропроводку, дверные ручки и оконные рамы со стеклами. Кто и когда бомбил – загадка…»
Тяжелая дубовая дверь отворилась без скрипа, но с неохотой, будто делала огромное одолжение. Закрылась так же тяжело, как бы сдерживая напор полумрака, который выплескивался из квартиры «1». На лестничной площадке второго этажа была еще одна дверь, двухстворчатая. Она заколочена крест-накрест досками и в придачу створки скреплены тремя гвоздями со шляпками, похожими на двадцатикопеечные монеты. На третьем и четвертом этажах ни доски, ни гвозди не остановили грабителей. Вынесли все, что смогли отодрать, включая электропроводку, дверные ручки и оконные рамы со стеклами. Кто и когда бомбил – загадка. Вроде бы чужие в подъезд не заходили, по крайней мере, не попадались на глаза оставшимся жильцам. Скорее всего, проникали в квартиры с черного хода, ведущего в кухни, а входные двери взламывали изнутри. Заваленная ненужным барахлом, крутая и темная лестница черного хода напоминала серую робу, которую замочили, а потом скрутили, выжимая. Она казалась падчерицей лестницы парадного входа – светло-мраморной, барственной, с завитушчатыми перилами. Правда, ступеньки почти посередине будто бы лизнули, оставив углубления. Тысячи людей тысячи дней и ночей поднимались и опускались по лестнице, унося на подошвах пылинки мрамора. Все старались пройти в полуметре от перил, массивных и вечных на вид – такие переживут и сам дом. Как ни припечатывай ногу к ступенькам, звук тихий, словно проваливается в углубление, но и эхо имеется, короткое и вялое. Наверное, ему по облому разлетаться по просторному подъезду, биться в большое, в полтора этажа, окно или брезговало дотрагиваться до серых паутин, облюбовавших все углы под потолком. На нижнем пролете лестницы кусок перил длиной метра в три был аккуратно вырезан и утащен. Скорее всего, уволокли на дачу. Присобачат их к крыльцу, и своей массивностью и количеством прожитых лет перила будут перетягивать все строение. На первом этаже в углу около двери щетинилась арматурой и щепками куча строительного мусора и стояло раздолбанное корыто с намертво присохшим цементом, залитым пальца на два темно-коричневой мочой. Некоторые мочились в другом углу, справа от входной двери, в закутке у распределительного щита электроэнергии, закрытого на висячий замок, и расположенной под лестницей кладовки, закрытой на врезной. Замки настолько проржавели, что невозможно было разглядеть скважины. Здесь посреди лужи мочи белел презерватив. Оставалось предположить, использовали его в одной из пустующих квартир наверху, а снять забыли, вспомнили только здесь, решив расписаться на прощанье. Входной тамбур был трехметровой высоты, с двумя двухстворчатыми дверьми, внутренними и наружными. Одна створка внутренней двери была обита жестью и, чтобы не открывали ее, удерживалась пучком ржавой толстой проволоки, соединяющей ее со скобой, вколоченной в стену над корытом. На этой створке находился кодовый замок с рычажком, с помощью которого открывали дверь изнутри, и размещенными снаружи десятью кнопками с цифрами от ноля до девяти. Код был «258». Эти кнопки сильно отличались от остальных, только дебил не догадался бы, какие шесть комбинаций надо перепробовать, чтобы открыть замок. Дебилов хватало. Это они выбивали нижний угол оббитой жестью створки, добираясь до рычажка. Внешняя дверь не закрывалась. Одна створка всегда распахнута до упора и как бы вросла в асфальт. Тамбур за второй створкой служил отстойником для мусора: пачек из-под сигарет, оберток от мороженого, опавших листьев, хотя деревьев поблизости не имелось. С тех пор, как дом приговорили и никто здесь не убирал, мусор менялся, соответствуя времени года, но высота кучи оставалась той же.
Таким же захламленным был и Столешников переулок, особенно эта его часть, между Петровкой и Пушкинской. Как ни странно, больше окурков валялось не перед магазином «Табак», а возле «Букиниста» и ювелирного магазина «Алмаз», между которыми и находился вход в подъезд, и, что вполне естественно, у расположенного через дорогу магазина «Вино». Там стояли три ханурика с классическим, сизо-буро-малиновым макияжем. Им, наверное, не хватало на бутылку, поэтому самый ярконосый возмущенно орал на весь переулок:
– Ты видел, как у этого чмура Янаева руки тряслись?! У меня со страшного бодуна послушней! Переворотчики, мать их! На одном суку всех восьмерых повесить – ни один не перетянет!..
Никто не обращал на него внимания. Люди, как обычно, шли, упершись взглядом в землю, будто это третья нога, без которой упадешь. Хмурость, прилипшая к лицам москвичей прошлой осенью, благополучно дотягивала до следующей.
