Разбор полетов я отложил на потом, сам поспешил на сортировку. Будем оказывать помощь в условиях, приближенных к боевым. Пока сносили и раскладывали, успели установить палатку для операционной, и даже начать ее разворачивать. Час от старта работ до момента, когда можно было проводить первую операцию. С небольшим плюсиком в три минуты, но результат просто отличный. На неподготовленном месте, в чистом поле. Вот медики — молодцы. В дороге не песняки распевали, а занимались учебой. Вот уж кто шапкозакидательскими настроениями не страдает.
И сортировку провели спокойно, без лишней суеты. Кого надо — обезболили, повязку поменяли.
Меня, правда, пытались оттереть, мол, негоже самому главному начальнику руки пачкать, есть кому. Нет уж, позвольте, я тоже кое-что умею. Сменил китель на белый халат, встал за операционный стол и лично провёл первую лапаротомию. Пуля прошла насквозь, задев кишечник — обычное для боевого огнестрела. Руки работали автоматически, но в голове билась только одна мысль: вот этим мне и надо заниматься. Не бюрократию разводить, не распоряжения подписывать, а оперировать. Потому что люблю это, а не административную работу. Вон, Тройер пусть бумажки перекладывает — с утра до обеда из правой стопки в левую, а потом наоборот. До Порт-Артура, считай, еще не доехал, а уже тошнит меня от команд, которые надо раздавать подчиненным. И это со скальпелем в руках.
Пока медики оперировали и перевязывали, остальные разбирали завал на путях. Умно, кстати, сделали. Не просто набросали мусора на рельсы, а за поворотом, так, что заметной преграда становилась, когда до нее оставалось совсем немного. Так поезд мог вообще сойти с рельс.
Заодно перегружали имущество из последнего вагона, пострадавшего от взрыва. Что именно там рвануло — пока оставалось загадкой. Но использовать для передвижения никак не получится. Выгрузим — отцепят, прибывшие железнодорожники найдут, что делать.
А я тяжело повздыхав и отмывшись от крови, вызвал больших и средних воинских начальников для разбора полетов. Ибо пистон — первое, что должен выдать начальник, если подчиненные с задачей не справились. Делается это по-разному, кто как умеет. Кто кричит и топает ногами, иные начинают читать многочасовые нотации, выматывающие душу. Мне рассказывали про уникума, который мог так зафутболить корзину для бумаг, что она пролетала над головой нерадивого сотрудника в считанных миллиметрах. Всё это не про меня. Если у тебя есть авторитет, то тратить силы и время на разнос смысла нет. Довольно пары слов. Так я и поступил.
— Господа, выражаю вам своё неудовлетворение, — начал я, не повышая голоса. — Как человек гражданский я тонкостей воинской службы не понимаю, но сегодняшнее происшествие показало, что с охраной состава никто не справился. Мы движемся по чужой территории, где полно бандитских групп. У нас в достатке оружие, люди, но почему-то они не оказались там, где были нужны.
Я выдержал паузу, оглядывая виноватые лица.
— К началу движения жду предложений, как исправить этот бардак. Каждый из вас напишет рапорт с объяснением причин произошедшего. Список погибших с адресами родных — мне немедленно.
Повернулся к Тройеру:
— Валериан Дмитриевич, займитесь вагоном. Пусть стекло закроют как следует, тут сквозит неимоверно.
А мне предстоит написать семь писем родным погибших. Вернее, восемь — один тяжело раненый скончался на операционном столе. Очень неприятная обязанность, знаете ли.
***
Надо сказать, пистон подействовал. Дальше ехали ощетинившись стволами, на бункере после паровоза установили пулемет, еще одну площадку сделали на крыше последнего вагона. Правда, скорость нашего состава несколько упала — по сравнению с прежними темпами мы тащились еле-еле.
В знаменитый тоннель под Большим Хинганом мы въехали как по заказу — вскоре после рассвета. В этот момент солнце показалось из-за хребта, окрасив снежные вершины в золото. Картина завораживала — синеватые тени ложились на склоны, белизна снегов вспыхивала багряными отблесками. Такой вид стоило бы запечатлеть. Надо заказать у художников, пока они тут в избытке, нарисуют в любом стиле.
Только мы втянулись в нору под горой, сразу вагон наполнился дымом и копотью, а освещение выключилось на несколько секунд. Тут же кто-то из гражданских проявил восторг от нахлынувшей клаустрофобии — начал выкрикивать, что жизнь кончилась и смерть близка. Не состав, а клиника доктора Фрейда на колесах. Кстати, приезжал он к нам в Базель, по приглашению Юнга. Но близко я с основателем психоанализа не сошелся. От предложенной помощи отказался. Карл Густав потом от меня пилюлю получил за попытку влезть в нашу семейную жизнь без спросу. Не доверяю я этим шарлатанам.
Но настроение испортил как раз крикун — очень уж контрастировал он с величественным пейзажем. Про венского психиатра я так вспомнил, к случаю.
— Валериан Дмитриевич! — крикнул я, и мой заместитель явился спустя буквально несколько секунд.
— Да, ваше сиятельство?
