Собрание оказалось как раз тем, что я и ожидал: шумное, густо затянутое дымом, разномастное. Меньше парадности, чем в Харбине, но гораздо больше армейской удали, беспокойства, невысказанного напряжения. Здесь офицеры всех мастей пили: кто водку, кто шампанское, кто сразу и то и другое, резались в вист и штосс, громко спорили, кто-то пытался изнасиловать местное расстроенное пианино, а кто-то, судя по взгляду, уже мысленно возвращался в траншеи.
Я заказал коньяку, выбрал относительно тихий угол и стал слушать. Разговоры шли вразнобой, но лейтмотив один — тревога. Обсуждали рейд Мищенко, ругали Куропаткина за нерешительность, передавали друг другу слухи о японском наступлении. Поверх всего — та самая фронтовая бравада, где под каждым громким тостом пряталась усталость. И страх.
Мой взгляд упал на одинокую фигуру за соседним столом. Пехотный капитан — судя по погонам с шифровкой полка, из сибирских стрелков. Молодой, но с лицом уставшего старика: впалые щеки, блестящие глаза, обострившиеся скулы. Фуражка лежала на столе, рядом пустая рюмка. Он пил медленно, задумчиво, как будто надеялся не напиться, а забыться.
— Разрешите присоединиться, капитан? Князь Баталов.
Он поднял на меня усталые глаза, кивнул.
— Волков. Капитан Волков, Третья Восточно-Сибирская стрелковая дивизия. Садитесь, князь. Это вы получили премию Нобеля за лечение сифилиса?
— Я.
— Слышал об этом. Но кажется, вас назначили Наместником на Дальний Восток?
— Уже и снять успели, — усмехнулся я.
— Вы, князь, опять вернулись к медицине?
— Именно так, капитан, занимаюсь госпиталем здесь. Вы с передовой?
— Третий день как. На пополнение прислали. Завтра снова туда, — он махнул рукой куда-то в южную сторону. — Мукден скоро заговорит по-японски, если всё так пойдет.
Капитан махнул рукой в сторону бара, где, по-видимому, находился юг.
— И как там? — спросил я, подзывая буфетчика и заказывая бутылку «Шустовского». — Что японцы?
Волков поморщился.
— Японцы… Звери, князь. Упорные и хитрые. Мы их поначалу шапками закидать хотели… Макаки косоглазые… А они… Они воюют не так, как мы привыкли. И стреляют метко и разведка у них на уровне. Маскируются — не увидишь, пока в упор не подойдешь. У каждого второго — оптика, артиллерия бьет кучно, точно. Даже с закрытых позиций. И не боятся ничего. Прут на пулеметы со своим «Банзай», с винтовками наперевес… Ночью лезут постоянно, режут часовых… Дерутся до последнего, в плен почти не сдаются. Фанатики.
Он помолчал, закуривая папиросу дрожащими руками.
— Наши тоже дерутся храбро, князь, ох, храбро! Солдаты у нас — золото! Но… организация хромает. Связи нет толком. Соседние части друг другу не помогают. Снарядов часто не хватает. А главное — не понимаем мы их до конца, этих японцев. Думали, война будет легкой прогулкой… А тут… тут мясорубка настоящая.
Принесли коньяк, капитан сразу выпил.
— Это правда, что после войны солдатам тут будут раздавать землю? — внезапно спросил Волков.
— Откуда сведения?
— Да по окопам слух идет. Чуть ли не на ротных кричат: «Сколько десятин дадут, а? Где земля будет? А с женой можно?» С ума уже сходят от неизвестности.
Я усмехнулся — получилось горько. Работает вброс, работает! И скорость распространения чрезвычайно высокая, а это может произойти только если слушатели очень неравнодушны к известию. Даже интересно, как именно прилетит по Алексееву.
— Ничего об этом не знаю, — пожал плечами я. — Вам бы в штаб обратиться.
— Да эти штабные… — Волков махнул рукой. — Готовьтесь! Работы врачам тут хватит… Ох, хватит…
Он замолчал. И я тоже. Эти слова не были риторикой. Это была та самая правда войны, которую не напишут в газетах. Она сидела сейчас напротив, пила, чтобы уснуть, а не веселиться, и завтра снова уйдет туда, где стреляют.
Я смотрел на его лицо, на потертый китель, на потемневшие от грязи погоны — и понимал: битва скоро начнётся. И будет страшной. И наш монастырь-госпиталь, несмотря на помощь Трепова, несмотря на панацеум, несмотря на чудо, скоро станет местом, где смерть будет заходить слишком часто.
ТРЕВОЖНЫЯ ИЗВѢСТІЯ СЪ ДАЛЬНЯГО ВОСТОКА
ЛОНДОНЪ, [23 марта]. (Отъ нашего корреспондента). — Въ здѣшніе политическіе и газетные круги поступили крайне тревожныя свѣдѣнія, источникомъ коихъ называютъ высшія административныя сферы Россіи на Дальнемъ Востокѣ. Свѣдѣнія эти указываютъ на существованіе обширныхъ и доселѣ хранившихся въ тайнѣ плановъ С.-Петербургскаго кабинета, касающихся фактическаго присоединенія и планомѣрной колонизаціи Маньчжуріи по окончаніи нынѣшней войны съ Японіей. Редакціи «Times» удалось получить доступъ къ документамъ, тайно полученнымъ изъ секретаріата Намѣстника Его Императорскаго Величества на Дальнемъ Востокѣ, адмирала Алексѣева. Означенный планъ обрисовываетъ стратегическія намѣренія, способныя кореннымъ образомъ нарушить суверенитетъ Китая и общепризнанные принципы политики «открытыхъ дверей», на коихъ зиждется международное согласіе въ семъ регионѣ.
