Достал бланки Красного Креста — отчеты, заявки, списки раненых… Бумажная рутина, неизбежная даже здесь, на краю света, среди крови и смерти. Надо было отправлять очередную депешу в Харбин, просить медикаменты, бинты, персонал. И, наверное, самое главное — панацеум… С последним была засада. Запасы не то чтобы на исходе, но надолго не хватит. А отвечали, что из Питера поставки не идут. Надо было дергать опять за ниточки высоких персон в министерстве. Господи, как же мне это все надоело!
Скрипело перо, плясали цифры, названия препаратов, и вдруг тишину разорвал какой-то странный звук снаружи. Неясный всхлип, короткая возня, потом — глухой удар, будто мешок с песком упал на землю. Я замер, прислушиваясь. Сердце тревожно екнуло. Что это?
Я осторожно отложил перо, взял со стола тяжелое пресс-папье — единственное подобие оружия под рукой — и тихонько вышел из палатки. Предрассветный туман окутывал лагерь, делая очертания предметов расплывчатыми. Возле поста охраны, стоявшей у входа на территорию госпиталя, виднелись какие-то неясные тени.
Подойдя ближе, я разглядел распростертое на земле тело. Солдат из комендантского взвода… Наш часовой. Он лежал лицом вниз, в неестественной позе. Я наклонился, перевернул его. Горло было перерезано одним точным, глубоким ударом. Глаза стеклянные, широко открытые. Убит. Только что — из сонной артерии вроде продолжается кровотечение.
Холод пробежал по спине. Враг здесь. Внутри лагеря.
— Тревога!!! — заорал я что было сил, мой голос сорвался на хрип. — Тревога! Убит часовой!
Крики разбудили лагерь. Забегали люди, со всех сторон раздался шум. Кто-то кричал: «Что случилось⁈». Но я уже не обращал на это внимания. Мой взгляд был прикован к аптечной палатке, где хранились самые ценные медикаменты, включая стратегический запас панацеума. Там, сквозь щель в пологе, метался слабый луч света от фонарика. Кто-то шурует внутри!
Не раздумывая, я бросился туда. Ярость и адреналин заглушили страх. На бегу я споткнулся обо что-то, чуть не упал, но удержался на ногах. Подбежав к палатке, рывком отдернул полог.
Внутри, у железного ящика, где мы хранили наркотики и панацеум, стоял невысокий человек, одетый как китайский крестьянин. Лицо он то ли чем-то замотал, то ли просто тень так падала. В руке у него был фонарик. В другой руке блеснул короткий нож.
Я мысленно произнес «Чок», и блокировал сразу ставший медленным удар с помощью пресс-папье. Нож отскочил со звоном, но незнакомец тут же сделал выпад ногой мне в грудь. Опять слишком медленно, я уклонился, кинул под ноги диверсанту стоявший рядом табурет, отскочил назад.
А он быстр! Ускорился, даже боевой транс оказался недостаточно хорош. Завязалась яростная схватка в тесном пространстве палатки, среди ящиков. Мы кружили, обмениваясь быстрыми ударами и блоками. Откуда появился еще один нож, даже не заметил. Вот только что японец пытался достать меня ногами, а через мгновение пробует пырнуть ножом. Я отбивался пресс-папье, ногами. Звякнули склянки, упавшие со стеллажа, разбилось стекло.
В который раз я мысленно поблагодарил Ли за его уроки. Если бы не занятия ушу, диверсант уже давно бы зарезал меня и растворился в ночи.
В палатку вбежал Михеев с револьвером, сходу выстрелил два раза в сторону незнакомца. Попал только один — куда-то в ногу. Японец упал, но тут же перекатился, быстро отползая к брезентовой стенке.
— Стреляй! — крикнул я доктору, бросая пресс-папье и хватая нападавшего за ногу, не давая тому уползти прочь.
Разумеется, Михеев выстрелил и попал сразу в голову. Вот такое везение! Японец дернулся раз, другой, и затих. Все было кончено.
Я стоял над трупом, тяжело дыша, пытаясь унять дрожь в руках. Адреналин отступал, оставляя после себя тошноту и пустоту. В палатку ворвался Жиган, тоже с револьвером, за ним толпились вооруженные санитары. Один я, как дурак, с пресс-папьем этим.
— Евгений Александрович! Вы целы⁈ Что здесь…
Они замерли, увидев труп японца, Михеева с Наганом.
— Шпион… диверсант… — прохрипел я. — Убил часового… Лез за панацеумом…
Всё стояло на ушах. Люди бегали, кричали, кто-то требовал немедленно организовать оборону, будто мы не госпиталь, а крепость. В этот момент примчался бледный Бурденко.
— Ваше сиятельство! Беда! Лихницкий… Борис… он…
Мы бросились туда. С обратной стороны аптечной палатки, на земле лежал Лихницкий. Мертв. Зарезан точно таким же профессиональным ударом, как и часовой. Видимо, он проснулся от шума, пошел проверить и наткнулся на убийцу.
Меня охватило чувство вины и бессильной ярости. Только вчера я отчитывал мальчишку за ошибку, а сегодня… Его нет. Из-за проклятой войны, из-за халатности охраны…
И тут — свист. Растущий, злобный. Через секунду — оглушительный грохот где-то недалеко. Земля содрогнулась, с деревьев посыпались листья. Артиллерийский обстрел. Только этого нам и не хватало. Японцы? Прикрывают своего? Или просто совпало? Второй разрыв — ближе. Третий — совсем рядом.
— Всем в укрытия! — заорал я, перекрывая гул.
