Из-за деревьев неспешно, как в замедленной съемке, выбежали еще трое японцев. Один даже успел выстрелить на ходу, пока я бежал к ним. Солдат с винтовкой наперевес мчался прямо на меня. Удар рукой — короткий, точный, в солнечное сплетение. Японец согнулся пополам, выронив винтовку. Еще один — сбоку, с занесенным штыком. Уклонение, захват руки, резкий рывок — и штык врага входит в его же товарища.
Я стоял, дыша, как сломанный мех. Руки дрожали. Мутило. Сейчас бы миску мяса, горячего, жирного — или в крайнем случае литр сладкого чая. Боевой транс отнимает силы без остатка.
— Евгений Александрович! — подбежал ко мне запыхавшийся Горбунов. — Вы в порядке? Не ранены? Сейчас казаки сюда придут, прочешут всё. Чёрт знает что творится! На нас уже заблудившиеся японцы выбегают!
— Вроде нет, — прохрипел я. — Где Агнесс?
— Вот же она! — показал он. — Ничего с ней не случилось.
И правда, идёт. Спокойная, сосредоточенная, как будто просто вышла прогуляться после обеда.
— Вроде да, — махнул я рукой. — Солдата этого в смотровую давайте, пока кровью не истек. Готовьте срочно к операции, сейчас подойду.
— Кто хоть будет это делать? — печально вздохнув, спросил Горбунов.
— Я останусь, помогу.
Агнесс уже подбежала ко мне.
— Ты опять дрался, — сказала она на ухо, обняв. — Я переживала.
— Всё закончилось, — ответил я, но чувствовал, как пульс еще пляшет где-то в висках. — Немедленно собирайся, бери Бурденко, и езжайте назад. Нечего вам тут делать.
— А ты?
— Здесь нужна моя помощь. Ты же видишь, они не справляются.
— Я с тобой, — голосом, не терпящим возражений, ответила Агнесс, разорвав объятия и отступая на шаг назад.
— Я сказал: поедете немедленно! Без обсуждений! — мой голос прозвучал громче, чем хотел.
Она чуть опустила голову.
— Хорошо, — тихо ответила, развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.
Со стороны деревьев, откуда выбежали японцы, послышался шум. Будто кто-то ломится сквозь кустарник. Но мы даже насторожиться не успели, так как японцы вряд ли станут поминать богоматерь и святых угодников. Еще через десяток секунд на нас выехал вахмистр на вороном жеребце, а за ним — двое драгун.
— Здравия желаю, господа доктора, — произнес он, спрыгивая с коня и отдав честь.
— Здравствуйте, вахмистр, — кивнул Горбунов.
— Вахмистр Капленко, первая кавалерийская, — представился он и осмотрел место схватки. — Ух ты… А кто ж это так красиво поработал?
— Князь Баталов, — представился и я. — Лучше скажите, откуда они здесь взялись? Ведь вы их преследовали?
— Так точно, ваше сиятельство, — подобрался вахмистр. — Малый отряд заблудился, наскочили на наш дозор. Разбили их, но часть разбежалась по лесу, мы преследовали этих.
— Занимайтесь, — холодно бросил я.
Нечего здесь больше делать. Надо быстро что-нибудь съесть, чтобы не упасть в обморок от низкого уровня глюкозы, и идти оперировать того солдата, который нас и спас, приняв удар на себя.
Ранение оказалось сложным. Два часа мы провозились с раненым — и неудача. Он умер прямо на столе. Переливание не помогло, давление упало ниже критического, и сердце тихо остановилось. Вот так бывает. Делал всё правильно, а всё равно — не получилось. Значит, судьба такая. Или лимит везения на сегодня исчерпан.
Я молча вымыл руки и, не вытираясь, вышел наружу. Операционная за спиной пахла кровью и эфиром. Побрёл искать Горбунова.
Он стоял у своей палатки, рядом с ней соорудили небольшой навес. Там поставили импровизированный стол, на котором кипел самовар. Слышал, как кто-то жалуется на нехватку бинтов.
— Агнесс уехала? — спросил я, подходя.
— Да, — кивнул он. — Вместе с этим молодым доктором, Бурденко. Драгуны взялись их сопроводить, обещали довести до самых ворот штаба. Безопасность полная.
Я вздохнул с облегчением. Ошибкой было соглашаться на ее поездку сюда. Но теперь ничего страшного. С каждой минутой они удаляются от переднего края. И душа моя спокойна.
— В штаб дивизии сообщили? Если не выделят транспорт для эвакуации, утром поеду сам. И меньше шести километров от передовой не соглашайтесь ни за что. Лучше — больше. Вам надо заниматься своей работой, а не гонять солдат неприятеля по окрестностям.
— Сообщили, жду ответа. Кстати, обед уже почти готов. Прикажу принести?
— С этого начинать надо было, — проворчал я. — Известно ведь: коли доктор сыт, и больному легче.
— И то правда, — улыбнулся Горбунов.
Будто я перед операцией и не перекусил плотно. Такое чувство, что не ел неделю как минимум. Старею, наверное. На экстремальные развлечения всё больше энергии уходит.
Сидели с ним под навесом, пили чай, жевали хлеб с тушёнкой. Сортировка продолжала работу, где-то сзади кто-то кричал: «Черный! Относите!» — но мы не двигались. Горячий чай, хлеб и тишина — такому лучше не мешать. Потом я посмотрел на часы.
— Ну что, Михаил Александрович, пойдем, поработаем. Раненые сами себя не прооперируют.
— Ну вы же смогли.
— Не смешно. Я после войны, наверное, наберу каких-нибудь психологов, чтобы они научились бороться с выгоранием.
— В смысле? — удивился Горбунов.
