Вчера первая въ Англіи и въ то же время первая въ мирѣ газета, «Громовержецъ изъ Принтингъ-Сквера», какъ въ шутку называютъ «Times», напечатала статью графа Л. Н. Толстого о войнѣ, занявшей около 9 ½ столбцовъ. Можно быть различныхъ мнѣній о взглядахъ великаго писателя земли русской на русско-японскую войну, въ частности, и на войну вообще, но положительно нельзя быть русскимъ и не гордиться славой и уваженіемъ, какими знаменитый старецъ изъ Ясной Поляны пользуется заграницей, а особенно въ англоговорящихъ странахъ. Уже одно то, что самая большая лондонская газета, которая по направленію стоитъ на противоположномъ полюсѣ отъ Толстого, сочла для себя возможнымъ и даже выгоднымъ (о появленіи статьи «Times» объявлялъ заблаговременно) отвести ему столько мѣста, показываетъ, какое огромное значеніе имѣетъ его имя въ Англіи. Но еще болѣе ярко выступило это значеніе, когда вышедшіе въ тотъ же день вечернія газеты, какого бы то ни было направленія, рѣшительно всѣ выдвинули на своихъ уличныхъ плакатахъ, именно статью Толстого. А сегодняшніе утреннія газеты, за исключеніемъ трехъ консервативныхъ, которые по принципу никогда ничего не воспроизводятъ изъ другихъ газетъ, посвятили статьѣ Толстого и свои передовицы. Среди вихря лжи и лицемѣрнаго бряцанія оружіемъ, среди настоящаго грохота пушекъ и дѣйствительныхъ стоновъ раненыхъ и умирающихъ — раздалось вѣщее слово любви и благоразумія, слово искренняго чувства и свѣтлой мысли, исходящее изъ нѣдръ самой Россіи — и всѣ, и други и недруги ея, благоговѣйно преклонили главу передъ величіемъ этого слова, Россія побѣдила!
Я вскочил, опрокинул бумаги на пол.
— Где?
— На дороге. Уже подъезжают, — сказал Михеев.
Выбежал и рванул к воротам. Когда я хоть обуться успел? На бегу наступил на шнурок, чуть не упал, Михеев подхватил под локоть. Засунул шнурки внутрь ботинка, не останавливаясь. В голове метались обрывки фраз, вопросов, страхов, пережеванных за последние двое суток. Только бы увидеть. Только бы спросить…
У ворот остановился. Из пыльной дали показалась лазаретная линейка. Без брезента, кузов открыт. На передке — ездовой, позади — унтер, явно из штабной обслуги, в белой гимнастерке. И рядом с ним — кто-то… До повозки оставалось метров пятьдесят. Лицо с этого расстояния не различить, но фигура, взлохмаченные волосы, усы, очки… Стоять и ожидать я не стал, побежал навстречу. Николай привстал, но тут же сел обратно.
Добежал. Наконец-то. Ездовой лошадь остановил, вскочил на подножку, ухватился за край кузова.
— Где она⁈ Что с ней⁈
— Жива, Евгений Александрович!
Из меня будто воздух выпустили. В глазах потемнело, и если бы не держался за Николая, то повело бы как боксера после нокдауна.
— Где⁈
— У японцев… — будто через силу сказал Бурденко.
— Слава богу, жива! Вы сами-то как, Николай Нилович?
Бледный — краше в гроб кладут.
— Не стоит внимания. Ерунда. Головой ударился сильно. Пройдет.
Унтер вежливо покашлял, привлекая внимание. Скорее всего, не первый раз — пока я приходил в себя после известий, наверное, и из пушки стрелять можно было.
— Слушаю вас, — повернулся я к нему.
— Унтер Фадеев, ваше сиятельство. Докладываю. Доброволец Бурденко был передан с японской стороны на позициях пятого пехотного полка, и сразу же препровожден в штаб дивизии. Вот, ваше сиятельство, доставили, значится.
Я хлопнул по карману, в котором ожидаемо ничего не оказалось. Кто носит на войне бумажник?
— Благодарю. Александр Васильевич, — обратился я к Михееву, — по три рубля каждому и чарку. Из хозяйственной части.
— Сделаю, Евгений Александрович.
Мы с Николаем направились в мой кабинет. Я усадил его, поднёс воду, и сел напротив.
— Рассказывайте.
Бурденко выпрямился, и начал говорить, будто на экзамене.
— Мы выехали из медсанбата и почти сразу, на повороте, уткнулись в затор. Может, помните, там болотце маленькое рядом. И вахмистр этот, Капленко, предложил объехать. Мол, дорогу он знает, хоть и крюк небольшой, но всё быстрее, чем ждать. И мы поехали. За сопкой у одного из драгун лошадь понесла, не знаю даже, почему. И мы за ним… Там еще просека брошенная, зарастать начала…
— Николай Нилович, не отвлекайтесь!
— Извините, это от волнения. Мы напоролись на отряд японцев. Завязалась перестрелка. Вахмистра и драгуна одного… сразу, наповал. Нас троих взяли в плен. Мы сделали носилки и понесли Агнесс Гри…
— Как понесли? Что случилось⁈
— Она ранена, — прохрипел Бурденко. — Во время перестрелки…
— Хватит блеять! Докладывайте, как на обходе!
