— Мне надо срочно с ним увидеться, — прервал разговор сыщик и бегом помчался на Знаменскую улицу.
Иркутский тюремный замок занимал целый квартал. Двадцать шесть корпусов и отделений! Лазарет на сто коек, собственный храм внутри… В лазарет сыщик прорвался, но к пострадавшему доктор его не пустил. Сказал, что жить тот будет, однако в ближайшее время свидания невозможны.
В приемном покое Лыков увидел заплаканную женщину средних лет.
— Это к раненому из второй камеры? — спросил он у санитара. Тот пояснил:
— Так точно, ваше высокоблагородие. Сожительница его, Дзюбы.
— Дзюбы? Он же Старжевский.
— Да мы знаем, — ухмыльнулся санитар, сам, по-видимому, из арестантов. — Всю подноготную счастливца могу вам привести. Просто когда его арестовали, он жил под фамилией Дзюба.
— А как зовут сожительницу?
— Кучерова Анастасия Васильевна. Так в пачпорте написано. А как на самом деле, сказать?
— Не надо. Что, ее тоже не пустили к раненому?
— И не пустят, — отрезал санитар. — Кто она ему? Не жена? Не жена. Тут строго, только законную родню пускают. До вечера пусть сидит, а потом я ее выгоню.
У Лыкова созрела мысль. Он подсел к женщине и показал ей свой полицейский билет. Та увидела чин и перепугалась.
— Вашество, что опять про моего супруга готовится? И так уже присудили четыре с половиной года арестантских отделений. А теперь, говорят, следствие ведут, хотят присудить подкоп под городской ломбард. Евгений Бальтазарович слабый здоровьем. Тут еще ножом его ткнул этот арнаут, раз в спину и другой — в бок. Едва не убил. Христа ради, оставьте вы супруга моего в покое!
— Он тебе не супруг, тебя к нему даже не пустят.
Баба на этих словах зарыдала в голос. Сыщик дал ей выреветься и сказал:
— Ты мой документ видела, я полицейский полковник из Петербурга. Сейчас распоряжусь, и тебя к Евгению Бальтазаровичу проводят. Ухаживать тоже позволят.
Кучерова быстро вытерла слезы и недоверчиво спросила:
— Позволят? А они вас послушаются?
— Еще как. А иначе со службы вылетят в два счета.
— Ой! Спасибочки, вашество. Я бы день и ночь возле него сидела, спала бы на полу, лишь бы при Жене быть. Правда, вы распорядитесь?
— Пошли к смотрителю.
Смотритель замка титулярный советник Терещенко, как увидел открытый лист питерца, тут же принял подобострастный вид. Лыков приказал поместить арестанта Старжевского в отдельную палату и разрешить сожительнице раненого за ним ухаживать. Уже через четверть часа все было исполнено.
Когда Алексей Николаевич собрался уходить, его остановила Кучерова:
— Господин полковник, я ведь понимаю, что вы не просто так, не из сочувствия помогаете. Что Женя за это будет должен?
— Правильно понимаешь, Анастасия. Я приду завтра, ближе к вечеру. Мне интересно знать, за что на твоего супруга напали. Еще хочу выяснить все про ограбление городского ломбарда три года назад. Пусть честно ответит на вопросы.
— Я передам ему, как только вернется в сознание. Он у меня умный, все поймет. С полицией надо дружить.
Лыков думал, что его приключения на сегодня закончились, но ошибся. Вечером он пришел на Шестую Солдатскую, сел ужинать и заметил, что Ядвига Андреевна сильно не в духе. Вина хозяйка не предлагала и глазки не строила, а нервно скребла вилкой по тарелке.
— Что случилось?
— Старжевского правда ранили?
— Правда.
— Тяжело? Он выживет?
— Доктор сказал, что определенно. Он потерял много крови. Но опасности для жизни нет.
— А кто это сделал?
— Арестант, сосед по камере, некто Дибель.
— За что он чуть не убил Евгения Бальтазаровича?
— Я не знаю, но будет назначено следствие, — ответил коллежский советник. Потом отодвинул тарелку и спросил, глядя вдове прямо в глаза: — Ты за него сильно переживаешь? Почему?
Что тут началось! Космозерская швырнула тарелку на пол и гневно закричала:
— Опять допрос?! Когда ты перестанешь лезть в мою частную жизнь? Это невыносимо!
— Но ты же сама просила защитить тебя, — стал оправдываться сыщик. — Вот я и стараюсь. Мне сказали, что Старжевский участвовал в том ограблении ломбарда. И я…
— Довольно! Я больше не желаю от тебя никакой защиты. И позабочусь о себе сама. Собери свои вещи и проваливай!
— Но, Ядвига, нельзя же поступать так безрассудно…
— Я сказала: проваливай! Убирайся из моего дома, шпик!
Лыков встал, как оплеванный, и отправился в комнату. Он ничего не мог понять. Какая муха укусила Ядвигу? С другой стороны, так даже лучше. История с пропавшими из ломбарда вещами — темная и тянется третий год. Она стоила уже несколько человеческих жизней. А у коллежского советника свое поручение, которое дай бог выполнить и уцелеть. Опека вдовы мешала главному делу, связывала сыщика по рукам и ногам. А теперь свобода! Он может заняться номерами для беглых и не подставлять голову под пули Вовки Чалдона. Вот и славно. Поэтому Алексей Николаевич быстро уложил чемодан и вышел на улицу. Его подружка стояла на лестнице, скрестив руки на груди. Она не сказала на прощание выгнанному любовнику ни слова.
