Встретился, поговорил. Тот сначала даже верить не хотел, что мне именно правда нужна — очень уж любопытно стало что же такое этакое он в аптеке варил. Да еще и похожее на взрывчатку. Оказалось, доморощенный химик всего — на всего исследовал лекарственные свойства нитроглицерина.
— Ну, да, — пожал я плечами. — При стенокардии — первейшее средство. В мельчайших дозах и с глюкозой. При некоторых других сердечных болезнях — тоже…
Чем вызвал у варшавского «химика» натуральнейший шок. Мне кажется, он и вдыхать перестал.
— Только использовать средство с осторожностью великой следует, — продолжал «добивать» я изобретателя. — Особенно господам с пониженным артериальным давлением.
— Помилуйте, Ваше превосходительство, — выговорил Зацкевич, когда снова начал дышать. — Но откуда же вам это известно?
— Читал где-то, — отмахнулся я. — У меня, Флориан Петрович, знаете ли, отличная память.
В общем, экспериментатор в числе прочих ссыльных отправился на одной из барж в Бийск, и там должен был и остаться. Как раз в больнице Михайловского. Я и письмо старому доктору не поленился с варшавским химиком передать. С рекомендациями, так сказать. В том числе с прямым приказом изготовлением нитроглицерина не баловаться. Мне еще катастроф не хватало.
Как-то незаметно наступило лето. Я и заметил-то смену сезонов только, обнаружив однажды отсутствие верхней одежды посетителей моей приемной. Сам за пределы усадьбы уже месяц как не выходил. И некогда было, и некуда.
Но вот вернулся Штукенберг с Волтатисом, и вытащили меня из уютного затворничества. Заставили-таки, ироды, сесть в седло, и отправиться сначала к берегу Томи, а потом, на юго-восток, за кирпичные заводы, на луг, где со следующего уже года должен был начать строиться вокзал и товарная станция. И, наконец, еще дальше, по не слишком популярной грунтовой дороге, в сторону близлежащей деревни Санино — первому полустанку будущей железной дороги Томск-Ачинск.
Но быстро выяснилось, что вся эта прогулка, ничего общего с заявленными «ознакомительными» целями, не имеет. У двух как-то подозрительно спевшихся инженеров было ко мне деловое предложение.
О Павле Григорьевиче фон Дервизе мой Герочка только слышал. Молодой Лерхе едва-едва поступил на пансион и обучение в Императорское училище правоведения, когда Павел Григорьевич его уже закончил с золотой медалью. Какое-то время фон Дервиз служил в департаменте по герольдии при Сенате, а с началом Крымской войны, так сказать, по зову сердца, перевелся в провиантское управление военного министерства. Где был замечен и оценен кригскомиссаром Якобсоном. После войны талантливый администратор мог сделать быструю карьеру, но вдруг оставляет государственную службу и принимает приглашение Государственного контролера Николая Николаевича Анненкова заняться организацией строительства Московско-Саратовской железной дороги. Потом, Павел Григорьевич добился концессии на устройство Рязанско-Козловской дороги, которую уже благополучно достраивал.
Главным инженером у Дервиза служил старый приятель Штукенберга, так же выпускник Института путей сообщения, Карл Федорович фон Мекк. Не трудно догадаться, что мой управляющий сносился с более опытным в железнодорожном строительстве знакомцем по поводу Западносибирского железного пути. Особенно, инженера интересовали новинки в технологиях возведения мостов. Все-таки в стране через реки уровня Оби мостовых переправ еще не строили ни разу.
Фон Мекк дал несколько весьма ценных, по мнению Штукенберга и Волтатиса, советов. А так же рекомендовал обратить внимание не только на собственно берега, но и на логистическое обеспечение строительства. Наличие устроенных дорог, населенных пунктов у реки с возможностью оборудования причалов для барж и пароходов. Мои инженеры немедленно признали правоту Карла Федоровича, и отправились изучать выбранные участки рек заново.
Вернувшись же в Томск, обнаружили, что их дожидается толстый почтовый пакет от фон Мекка. В котором, кроме небольшой записки от российского инженера, было еще и развернутое предложение от его хозяина, концессионера фон Дервиза. Эти несколько листов отличной бумаги, исписанные плотным аккуратным почерком, мне на околице Санино и были предъявлены.
Письмо адресовано было Антону Ивановичу, но касалось в первую очередь, именно меня. Хотя бы уже потому, что без моего, губернаторского, разрешения вся тщательно расписанная махинация не имела ни малейшего смысла.
Первое, о чем подумалось, после прочтения — насколько же хорошо этот фон Дервиз изучил мой характер! Наверняка ведь не поленился связаться с общими знакомыми. Потому, что доводы в свою пользу приводил просто для меня убийственные.
