Следовало подумать, какие именно здания имеют право на существование в непосредственной близости от станции, а какие – ни в коем случае. Может быть, все эти строения построить городу в едином дизайне и сдавать арендаторам, как лавки в Гостином дворе? Или, наоборот, дозволить самовыражение, а ограничить только высоту и взаимное расположение? Подкинул, в общем, купцам новую забаву. Предупредил, конечно, что застройку будущей площади можно будет начинать только после окончания возведения собственно самого вокзала со всеми его техническими службами. Во-первых, со стройматериалами и мастерами-строителями была настоящая проблема, а во-вторых, мало ли что! Вдруг мои инженеры решат что-нибудь переставить-передвинуть или даже, не дай бог, развернуть «к лесу задом, ко мне передом». Я вот Зборжегскому о залах ожидания, кассовом зале, комнатах матери и ребенка заикнулся, так такие глаза увидел, сова бы позавидовала. Он еще раз переспросил и умчался творить планировку. Так что итог совершенно непредсказуемый.
Купчин я уже выпроваживать стал, когда прозвучал совершенно неожиданный вопрос. Что, дескать, с теми деньгами станем делать, которыми люди, горожане, за понравившийся проект голосуют?
В ответ на мое недоумение выяснились удивительные подробности первого в губернии всенародного голосования. Оказалось, что мои «копейки или камешки» легким движением руки ленивого переписчика в опубликованном решении губернской строительной комиссии превратились просто в «копейки». Догадливый народ тут же сам додумал, что одна копейка – один голос, и сарафанное радио в полдня разнесло весть по всему городу. К зданию магистрата потянулись первые любопытные – смотреть картины. Сразу бросать в дырки свои кровные никто и не собирался. Неделя – это много. Легко можно успеть обсудить варианты с родней и друзьями, посмотреть на других, подсчитать мелочь в кармане и себя показать. Солдаты, охранявшие «избирательный участок», грозились по второму разу никого к ящикам не пущать, но о сумме максимального взноса сами не имели никакого понятия. Сказано же – копейка, а хошь двугривенный или даже рубь кинуть – кто слово посмеет против сказать?
Уже на третий день голосования с самого утра возле урн появился магистратский писарь с толстенной амбарной книгой и карандашами. Потому что городским головой было принято решение записывать всех виднейших людей Томска, проголосовавших за один из вариантов суммой более трех рублей. Имена таких господ в случае победы полюбившейся им картины планировалось вырезать на мраморной плите и установить оную в главном зале будущего вокзала. Лотерея, однако! Но и это еще не все! Тецков уже договорился со Зборжегским, что город после окончания выборов стиля архитектуры выкупит у автора эту картину. Она будет продана с аукциона, а вырученные деньги пойдут на покупку и установку на вокзале огромных часов. Теперь вот купцы интересовались, на что я намерен потратить собранное в урнах богатство.
– Деньги эти – горожан, – словно так и задумывалось, стараясь не обращать внимания на хохот Герочки, важно заявил я. – Значит, и подсчет вести, и распоряжаться ими потом должен магистрат. Я, признаюсь, думал памятник на привокзальной площади поставить государю нашему Александру. Но часы – это тоже хорошо.
Торговые люди возмутились. Как это можно сравнивать царя с механизмом каким-то? Решили – одно другому не мешает. Чай не Голопупово какое-то. Не хватит на памятник средств из ящиков, найдется кому добавить! Часы и из кассы города можно купить…
Первое мая выпало на субботу. Но навигация так и не началась. Баржи с пароходами остались у импровизированных причалов, а переселенцы – на берегу. Потому что в день накануне малой Пасхи – воскресенья, у православных дела начинать не принято. А в само воскресенье – тем более.
Это была, так сказать, официальная причина. Неофициальная же заключалась в том, что люди – команды кораблей и часть путешественников – попросту отказались покидать Томск до подсчета голосов. Все, кто бросил в темную дыру хоть грошик, жаждали знать… как я подозревал, даже не какой именно из трех неплохих в общем-то вариантов победит, а сколько будет денег в урнах!
И вот в воскресенье, второго мая, в полдень, при огромном стечении народа, Тецков с высокого крыльца магистрата объявил об окончании «сбора мнений». Всё! Голосование закончено, казаки под присмотром писарей собираются снимать опечатанные сургучом урны, и тут примчался местный Гаврош – малолетний сын мастерового или какого работяги.
– Ой дяденька, дяденька, не снимайте, я еще две копеечки хотел бросить! Всю неделю за их варежки шил! – прокричал оголец, протискиваясь ужом через толпу.
– Не велено! – рявкнул казак из караула. – Кончилось это… голосистование, во!
– Да как же так, дядечка, ну пожалуйста, я ж цельную неделю трудилси, чтобы, значит, вот! – Он разжал кулак.
На раскрытой ладошке мальчика сиротливо лежали две потертые копеечные монеты, а в глазах застыли слезы обиды.
– Говорят тебе – не велено, шальной, – сбавил тон казак. – Господин городской голова сказали, что все, шабаш.
