Сам Гарднер разбудил Слоута в его квартире на Беверли Хилз в два часа ночи, чтобы рассказать ему о том, что произошло в Спрингфилде. Голос Гарднера дрожал. По всему было видно, что он боится, что Морган впадет в ярость, когда узнает, что Джек Сойер сбежал.
«Тот мальчик… Тот плохой, плохой мальчик…»
Слоут не впал в ярость. На самом деле он чувствовал необычайное спокойствие. Им овладело чувство предопределенности, которое, как он подозревал, пришло к нему от второй его половины, как он думал, «его Оррисности». Он гордился этим своим не совсем понятным запатентованном каламбуром.
— Успокойся, — утешал Слоут. — Я буду там как можно быстрее. Держись там, мой милый.
Он положил трубку, прежде, чем Гарднер успел что-нибудь сказать в ответ, и снова лег в постель. Он скрестил руки на животе и закрыл глаза. Какое-то мгновение царила невесомость… какие-то считанные секунды… а затем он почувствовал под собой движение. Он слышал поскрипывание кожаных лямок, постанывание и глухие удары грубых железных пружин, проклятия кучера. Он открыл глаза и стал Морганом из Орриса.
Как всегда, его первой реакцией на Территории был чистый восторг: по сравнению с ним кокаин казался просто детским аспирином.
Его грудь стала уже, все тело — меньше. Сердцебиение Моргана Слоута подскакивало от 85 до 120 ударов в минуту в трудных жизненных ситуациях, сердцебиение же Моргана из Орриса вряд ли когда-либо превышало 65 ударов. Как показывала проверка, зрение Моргана Слоута составляло 20/20, что, несомненно, красноречиво говорило о его близорукости. Тем не менее, Морган из Орриса видел лучше. Он мог увидеть и проследить путь каждой брезентовой складки на боку дилижанса, мог удивляться тонкости узора сетчатых занавесок, раздуваемых ветром. Нос Слоута был забит кокаином, обедняя его обоняние, нос же Моргана из Орриса был абсолютно чист, и он с безукоризненной точностью ощущал запах пыли, зелени и воздуха настолько точно, словно мог ощутить и оценить каждую молекулу, составляющую их.
