Этот тополёвый пух…
Автобусная остановка, и все, кто ждёт автобус, протирают глаза носовыми платками.
Пух лезет всюду.
Особенно в глаза.
— Простите, вы не окажите мне любезность?
Он был не то чтобы очень стар, но далеко и не молод. Седенькая бородка. Лысеющая голова и очень, очень, очень бесцветные глаза.
— Чем могу вам помочь?
— Видите ли, у меня бессонница…
Проклятый тополёвый пух! Он всюду. И сейчас где-то першит в горле. А тут ещё этот со своей бессонницей…
— Так что вы от меня хотите?
— Я просил бы вас… Как вам сказать…
— А у врача вы были?
— О да, конечно. С него всё и началось…
— Бромурал?
— Нет. Сначала был номбутал, затем мединал, а потом…
Нет, его лицо мне определённо не нравилось, — этакое розовенькое, пухлое старческое лицо.
— Ну а что же вам порекомендовал врач в конце концов?
— Считать.
— Что?!
— Почти что как в анекдоте: считать про себя. Знаете: раз, два, три, четыре, пять, шесть и так далее…
— Я думаю, вам очень скоро это занятие надоело.
Розовый старикашка кисло улыбнулся:
— Увы, нет. Я с этим хожу…
– То есть с чем «с этим»?
– Два миллиарда триста сорок восемь миллионов пятьсот двадцать семь тысяч четыреста двадцать шесть…
Подошёл красный автобус, с асфальта поднялось облако тополёвого пуха, а я мучительно соображал, что означает это идиотски огромное число.
— Хорошее средство от бессонницы, – сказал я, чтобы выиграть время. Те, кто стоял впереди нас, влезли в автобус, а мы почему-то остались стоять на раскалённом асфальте.
– Вы только поймите. Ведь нельзя взять и вот так, просто бросить. Особенно если перевалило за два миллиарда…
— Что — бросить?
— Считать. Знаете, с каждой следующей цифрой жизнь становится короче.
Боже! Так вот в чем дело!
— Так вы, что же, всю жизнь считали?
— Нет, что вы! Бессонница у меня началась… Дайте вспомню… Лет сорок тому назад…
— И это…
— Это около полутора миллиардов секунд.
Подошёл ещё один автобус и опять ушёл, а мы всё стояли…
— До какой цифры вы дошли?
Никогда никому в жизни я не задавал такого гнусного вопроса.
— Вы последний?
Миловидная строгая блондинка, по-видимому, решила, что мы пьяны.
— Нет, пожалуйста.
Автобус ушёл.
— Так вот, всё дело в том, что я один раз уже отдал цифру…
— Как это?!
— Ну, число. Это случилось десять лет тому назад.
— Ну, и…
— Тот человек был очень похож на вас. Мне стало очень плохо, только не на автобусной остановке, а возле билетной кассы на вокзале…
— Почему вы мне всё это рассказываете?
— Поймите же, нельзя… Нельзя бросать число, которому за два миллиарда…
— А почему, собственно, нельзя?
От этих чисел мне постепенно становилось жутко.
— Потому что… Как бы вам лучше объяснить… Ну, представьте себе число: шесть миллионов шестьсот шестьдесят шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть… Это страшное число. А когда среди ночи — это было три года тому назад, — я добрался до миллиарда… Вы не можете себе представить, что это за ощущение — миллиард… Миллиард!!! Единица с девятью нулями! Я и ОН, — этот миллиард! И тогда я прибавляю единицу и говорю про себя: миллиард один, миллиард два… Нет, вру. На миллиарде я задержался. По-моему, я на нем остановился дня на три. Как-то очень не хотелось его сдвигать…
Автобусы, автобусы… Прошёл какой-то служебный, и женщина-водитель крикнула:
— Сколько вы здесь будете стоять?
— Но это было ещё раньше. Я очень плохо себя почувствовал и поймал первого попавшегося молодого человека. И сказал ему, как и вам, что так, просто, бросить нельзя… Он согласился продолжать. Но я ему не поверил. Знаете, такое хитрое, насмешливое лицо. И мигающие глаза. Ему было наплевать на шесть миллионов и так далее… Он просто взял это число и, наверное, тут же забыл. А это годы человеческой жизни. Вы понимаете?
Я кивнул головой.
Тополёвый пух… И в эту жару так трудно дышать…
— Вы просили о какой-то любезности?..
— Да… Впрочем, поймите, это не так уж и трудно…
— Пусть будет как угодно. Что вы хотите, чтобы я сделал?
— Я вам говорил, — я дошёл до двух миллиардов трехсот сорока восьми миллионов пятисот двадцати семи тысяч четыреста двадцати шести…
— Ну…
— Прибавьте, пожалуйста, следующую единицу… Мне трудно… Я устал…
Мы с профессором Носовым засиделись почти до утра, а когда весь коньяк кончился и когда разговоры об иностанных галивудовок иссякли, тогда мы стали говорить о жизни вообще.
— Жить нужно для того, чтобы жить.
Мудрости в этой фразе было не больше, чем желтка в съеденном яйце, но я сделал вид, что с идеей согласился. А он смотрел на меня сквозь свои очки с отрицательными диоптриями и продолжал.
Я сразу почувствовал, что ему нужно выговориться.
— Жить — это значит постепенно умирать. Вы, конечно, не против этого тезиса. Но вся кутерьма начинается тогда, когда всё человечество начинает претендовать на жизнь.
— А разве это не есть инстинкт самосохранения?
