Теперь Игнатий Антонович похож на Тютчева, многие говорят ему это. У него широкий, открытый лоб, серебряные волосы, глубокие складки лежат у края его губ и носа. На старости лет ему приходится жить бобылем, на холостую ногу, режиссировать в провинциальном театре, заведовать каким-то Тео, писать доклады о театральной работе «в областном масштабе», держать связь «с периферией». Все это не так весело, когда тебе стукнет пятьдесят. Его мобилизовали, как работника искусств, и он должен жить во Владикавказе, тогда как его жена «гранд-дам» {35}и дочь-героиня мобилизованы в Ростове. Чепуха… Он хлопочет о переводе, председатель ревкома с ним на «ты», но ничего из этого не выходит. «Нам нужны квалифицированные работники,— говорит он,— мы выпишем тебе внекатегорную ставку»… Благодарю покорно… Крайне признателен… Разве это меняет дело?
Дарья Ивановна сидит у кассы и считает выручку. Она раскладывает по кучкам бумажки разного достоинства, соболезнующе качая головой.
Конечно, все это очень неудобно. Жить на два дома в такое время, в такие годы!.. Эти бумажки никто не хочет брать. Приходится носить на базар полотенце, если захочешь купить муку или масло. Но ведь я же не делаю полотенец!
Так они сидят, тихо беседуют между собой, то о том, то о другом.
Они бесконечно далеки от того вечера на могиле Грибоедова… Господь с ними, с этими воспоминаниями! Не знаешь, что тебе принесет завтрашний день. Два раза уже закрывали столовую. Могут закрыть в третий раз. И тогда никаких полотенец не хватит, чтобы прокормить себя и Милочку…
— Я люблю вашу Милочку,— со стариковской нежностью говорит Игнатий Антонович,— она не похожа на вас, нет, она мало похожа на вас, но она очень милая, добрая, талантливая девочка. Ей бы нужно было ехать в Москву или Петербург…
— Разве теперь можно говорить о поездке?.. На голод, на холод, на тиф… Нет, нет, пусть уж сидит дома. У нее и так шалая голова. Ей всего мало, все она хочет видеть… Она совсем не знает жизни…
И Дарья Ивановна на время перестает считать свои бумажки. Она смотрит на потолок, где гудят черным роем засыпающие мухи. Лицо ее кажется моложе, тихая улыбка бродит по ее увядшим губам. Этот ребенок еще верит в людей, в жизнь. Он видит в них только хорошее, несмотря ни на что. Тем лучше! Иначе, пожалуй, нечем было бы жить!
— Все ее увлечения чужды мне,— точно себе самой говорит Дарья Ивановна, не опуская глаз,— но сердцем я ее понимаю… даже идеи…
Игнатий Антонович с шумом ставит свою пустую кружку на стол и встает. Дарья Ивановна вздрагивает от неожиданности, смотрит на своего старого друга, замолкая на полуслове.
— Ну, пора спать,— говорит он, точно прерывая долгое молчание,— покойной ночи!
— Да, да, сейчас… еще минуту… я кончу подсчет… эти глупые бумажки…
Дарья Ивановна торопится. Направо-налево, направо-налево. Вот готово…
Она запирает конторку, деньги заворачивает в газету и, пропуская вперед Томского, тушит свет.
Выходят они через кухню. Игнатий Антонович живет в том же доме, во втором этаже. Дарье Ивановне предстоит еще не близкий путь.
Томский склоняет свою седую голову, целуя протянутую руку. Она не пахнет духами, как прежде, пальцы ее жестки. Но все-таки для него это рука женщины, дамы, несмотря ни на что, и он остается верным своей привычке.
— Покойной ночи, Дарья Ивановна!
— Покойной ночи, Игнатий Антонович!
Дарья Ивановна спешит домой. Быстрым шагом, чуть согнувшись, с лукошком в руке, минует она одну улицу за другой, занятая хозяйственными соображениями. Дома еще много дел: нужно поставить самовар для Милочки, замесить тесто, привести в порядок кое-какое белье.
Луна из-за облаков бежит ей навстречу. Редкие прохожие уступают ей дорогу. Оглушительно верещат цикады… Хорошо бы теперь лечь в кровать, вытянуть уставшие ноги и спать… спать, не думая о назначенном для пробуждения часе…
Через десять минут Дарья Ивановна дома.
В двух комнатах, где помещается она с дочерью и знакомый актер, ночующий за ширмой,— довременный хаос. Книги, хлеб, листки бумаги с рисунками и счетами разбросаны по столам и стульям. Пахнет пылью, табачным дымом, нафталином.
Дарья Ивановна отодвигает ставни, открывает окно в сад. Потом начинает возиться по комнате, пытается привести ее в порядок.
Столовые запыленные часы сухо отстукивают маятником уходящие минуты. Почему же не идет Милочка?
Самовар начинает шуметь. Ах ты, господи, сейчас часы будут бить двенадцать… предельный срок, до которого разрешено ходить по городу.
— Мамуся!
Дарья Ивановна вздрагивает, роняя на пол самоварную трубу.
— Мамуся, это я.
Милочка стоит у окна в саду и машет рукой.
— Почему же ты не позвонила?
— Нельзя, я не хочу, чтобы знали соседи. Подойди сюда.
— В чем дело?
Девушка хватает мать за руку, говорит взволнованным шепотом:
— Со мной Халил-бек, Алексей Васильевич и… Петр Ильич. Понимаешь? У нас ему безопаснее всего… Утром он уедет… Можно?
Дарья Ивановна смотрит на дочь с нежной укоризной.
— Да что же делать — не на улице же им оставаться… Только как же…
Она кивает в сторону ширм.