Кокаин поддерживал энергию и восстанавливал бодрость духа. Все-таки приходилось иногда испытывать свои нервы и не всегда удавалось оставлять поле битвы за собою. К тому же тогда воевали не только дома. Второй год люди калечили и убивали друг друга на фронте. Запах крови успел-таки отравить воздух. Даже в глубоком тылу чувствовался этот запах. Кокаин отбивал его.
— Ура! Ура! — кричат дети, прыгают с грузовиков, выстраиваются попарно и идут в театр.
— Как они счастливы,— говорит Ланская и хватает Милочку за руку.
— Еще бы,— радостно вторит Милочка,— я никогда еще не видела такой массы детей. Разве когда-нибудь раньше можно было бы это увидеть?
— Да, да, конечно.
Зинаида Петровна, не выпуская Милочкиной руки, делает несколько шагов по тротуару:
— Я видела сегодня Кирима. Я заезжала к нему в сад на обратном пути. Я говорила с ним.
— Ну? — волнуясь, торопит Милочка.
— Я спрашивала о Петре Ильиче. Кирим говорит, что он вернется сюда еще раз. «Я не со всеми покончил свои счеты,— сказал он старику.— Жди меня. И тому, кто тебя спросит обо мне, скажи то же самое». Это, конечно, относилось не ко мне. Нет, нет. Он не мог думать, что я стану о нем расспрашивать. Конечно, нет. Но все равно, я сейчас даю вам слово и вы запомните: он меня больше не увидит, слышите, никогда не увидит. Я этого не хочу, он для меня не существует. Слышите?
— Слышу,— оробело повторяет Милочка.
— Я еду к Халилу в его аул Чох.
— Вы?
Милочка останавливается и испуганно смотрит на Ланскую. Вся кровь ударяет ей в голову от неожиданности.
— Да, я обещала ему это.
К ним подходит Томский. Пора идти в театр. Их ждут: через четверть часа — начало спектакля, после «Степки-растрепки» для красноармейцев пойдут «Дни нашей жизни». Зинаида Петровна играет Оль-Оль {60}.
В крайнем углу за столиком сидит Алексей Васильевич и пьет пиво. В столовой, кроме него, никого нет. Свет не зажжен, и в комнате сероватая муть.
— Это скверное пиво,— говорит Алексей Васильевич.— Не то, что было в прежнее время. Но выпейте со мной стаканчик. Сядьте сюда и поболтаем.
Милочка садится. Ей все равно.
Он берет ее за руку и дружески поглаживает.
— Я все еще помню ваше недовольство. Да, да. Поверьте, я его не забыл. Моя история неприятно на вас подействовала. Вам показалось, что мною руководили какие-нибудь задние мысли, что я хотел что-то доказать. Не правда ли?
— Не знаю. Нет — я этого не думала,— отвечает Милочка, оставаясь неподвижной и глядя на панно, висящее на противоположной стене.
— Но во всяком случае вы могли подумать, что я… Дело в том, что вы ошибаетесь. Уверяю вас — я сочувствую власти… даже уважаю ее. Я говорю серьезно. У нее есть сила и воля — вот все, что требуется от власти. Она умеет заставлять подчиняться себе и пользоваться каждым для достижения своей цели. В этом смысле я и рассказал свою историю…
Алексей Васильевич склоняется, целует Милочкину руку и смотрит на нее с улыбкой.
Милочка медленно поворачивает к нему свое лицо, несколько мгновений смотрит на него, точно желая что-то понять, и, наконец, спрашивает в свою очередь:
— Чему вы улыбаетесь? Вы всегда улыбаетесь?
— Улыбаюсь? Да, да — вы правы. Я улыбаюсь, потому что мне пришла на память одна история. По странной ассоциации я вспомнил одного счетовода, так, одного пустого, пьяненького человечка, которого мне довелось однажды встретить. Это был совсем погибший субъект, алкоголик в полном смысле этого слова. Он жил в уездном городишке и служил в управе. Потом, когда произошел переворот, он остался при совете. У него не было никаких убеждений и никаких привязанностей, кроме водки… А тогда ее уже доставать было трудно. Кругом пылали помещичьи усадьбы — Чернов проводил свою земельную реформу {61} — «черный передел», все чувствовали себя как на вулкане. И вот этот счетовод, этот пустой человечек, старый пьяница — достает откуда-то портрет в золотой раме — большой портрет Николая Второго и вешает его себе на стену. Вешает на почетное место и всем рассказывает об этом. «Да, вот — я повесил его у себя в комнате,— крикнет он и бьет себя в свою пустую, выгоревшую грудь.— Я повесил его, потому что питаю к нему большое уважение. Да, я уважаю его! Ложась спать, я смотрю на него и думаю: честь и хвала человеку, сумевшему поддержать в течение двадцати двух лет порядок в такой дикой стране, как наша».
Алексей Васильевич снова улыбается и целует Милочкину руку.
— Я вам передал эту нелепую выходку старого пьяницы, просто лишь чтобы рассмешить вас, потому что она меня в свое время тоже очень рассмешила, но Бога ради, не применяйте эту историю ко мне. Мотивы моего уважения к власти совсем иные, уверяю вас. Я пока еще не старый пьяница. О, далеко нет.
Он опять берет девушку за руку и крепко пожимает ее. Берет у самого локтя — загорелого и крепкого.
Милочка не вырывает руки. Она нисколько не смущена. Просто не замечает того, что он делает.