— Вы верите в гаданье? — повторяет он с каким-то непривычным для этих мест акцентом.— Пустяки! Человек и без карт может знать свою судьбу.
— Вы думаете? — спрашивает Ланская, равнодушная к тому, что говорит.
Но тотчас же подымает голову, всматриваясь в незнакомца. На щеках ее появляются красные пятна, сетки уже нет перед глазами — она видит остро и ясно. Кровь быстро бежит по телу. Она встает, ноги ее точно впиваются в пол, так напряжен каждый ее мускул.
А где же Милочка? Нет, она у большого стола. Тем лучше.
— Вы думаете? — повторяет Ланская небрежно, прищурившись, разглядывает черный бешмет.
— Уверен в этом,— несколько тише говорит незнакомец, делая движение вперед, точно желая подойти ближе и пояснить свои слова, но внезапно оборачивается к большому столу.
Он смеясь смотрит на любопытствующие лица. У него детский, широкий, располагающий к себе смех — смех полным ртом.
— Приятного аппетита,— говорит он, кланяясь.— Пожалуйста, извините, что помешал. Я сейчас уйду.
Он вынимает бумажник.
— Я взял сам порцию мацони — извините! Не хотел отрывать от серьезного занятия! Вот!
И кладет бумажку на разбросанные карты — Дарья Ивановна занята другими,— еще раз кланяется и уходит.
Милочка слабо вскрикивает. Глаза ее широко раскрыты. Зинаида Петровна подходит к ней сзади и берет ее за плечи, больно сжимает их своими сухими пальцами.
— Молчите!
— Это чекист! — говорит кто-то испуганным голосом.
— Чекист?
На лицах тень испуга и насмешливая неловкость. Давно ли он здесь? Не знаю, не все ли равно? Глаза бегают по стенам, останавливаются на двери. Кажется, в столовой слишком душно. Который час? Пора по домам. Что? В конечном итоге — каждый сам по себе. Надо же где-нибудь ужинать. И потом…
— Завтра репетиция в десять,— говорит помреж.
— Безобразие!..
Дарья Ивановна торопливо собирает карты. Горит левое ухо. А, да все равно! Теперь уже поздно прятать. Он видел. Надо же быть такой дурой,— а еще старуха.
— Прошлый раз выцыганили столовую — сколько стоило,— шепчет она.— А уж теперь непременно закроют! Нагадала! Дура!
И тотчас же вспоминает, подымает голову, ищет глазами дочь.
— Милочка, ты поужинала? Нет? Так поешь, родная, а то опять забудешь.
На улице серебряный туман. Полнолуние. Кажется, самый этот свет пахнет акацией. Все деревья в медовом густом цвету. Цветы стекают с ветвей тяжелыми белыми каплями.
И безлюдье. Одинокие человеческие шаги отдаются гулко то вверху, то внизу улицы, потом стук в подъезд или в ворота, рассыпающийся барабанной дробью и всегда вызывающий волнение.
В такую ночь хорошо побродить до зари — все-таки можно дышать и не видишь неприятных, опротивевших лиц.
Но уже проверещали первые свистки — каждый спешит домой. Открывается дверь и захлопывается снова. Человек у себя в клетке. Покойной ночи, если у вас спокойная совесть! До утра!
Кое-где сквозь ставни пробивается желтый луч света. Кто-то копошится, кто-то ходит по комнате, курит, кашляет, ест свой скудный ужин. Думает, предоставленный самому себе.
А ведь по солнцу еще только десять часов. В мирное время весь город был на ногах, на Треке играла музыка, в клубе стучали тарелки, на берегу Терека целовались влюбленные пары. Какие это были глупые, беззаботные, счастливые люди. Им некогда было задуматься, уйти в себя, внимательно проверить прожитые дни. Они жили, как птицы небесные, которые не сеют и не жнут… Да, это были совсем несмышленые дети.
А теперь город предоставлен луне, ночи и самому себе.
Только Терек никак не может успокоиться, ничто не научит его быть менее болтливым. И потому Алексей Васильевич не любит его. Он раздражает, как надоедливый, непрошеный собеседник. У него нет тайн, он весь нараспашку. Положительно, в стране, где течет такая река, народ не может быть умен. Хе, хе, пожалуй, эта мысль не лишена остроты. Об этом не мешает подумать в свое время.
Алексей Васильевич идет не спеша. Он даже иногда помахивает своей палочкой по воздуху, описывает ею круг перед собой, потом ставит точки. Дикси. Я сказал.
Он не спешит, потому что в заднем кармане его брюк среди десятка всевозможных удостоверений и мандатов лежит пропуск. На лиловой бумажке — «разрешается хождение до двух часов ночи». Да. Будьте покойны — разрешается. С этим ничего не поделаешь. Пожалуйста, можете свистеть, сколько вам угодно. Это к нему не относится. Ни в какой мере. Он «спец», идущий с академического экстренного заседания облиткультколлегии, а может быть, только направляющийся туда. Но это неважно. Совершенно все равно. Я вам не обязан давать отчета. Разрешается — вот и все. Дикси {69}. Я сказал!
Алексей Васильевич идет, помахивает палочкой, смеется. В лунном свете лицо его ясно видно каждой своей морщинкой. Смех его беззвучен, но красноречив. Он без шляпы, ворот парусиновой блузы расстегнут, обнажены худая шея, кадык и ключицы. Светлые волосы не совсем в порядке — должно быть, растрепаны нервной рукой во время горячих дебатов. Облиткультколлегия…
Грудь выгнута вперед, навстречу ночи и луне, ноги ступают твердо, достаточно твердо для того, чтобы не сойти с тротуара.