Генеральша опять теряет энергию, удрученная съеживается на своем стуле. Пусть она глупа, стара, ничего не понимает, но можно же уступить ей хоть в этом… Просто для ее спокойствия, для того, чтобы она могла умереть спокойно. Ведь это только формальность, и ничего больше. Они вольны не верить, если не хотят. Это их дело… Но что стоит пойти в церковь?..
Ланская снова смотрит на скомканную записку, мысли ее далеки от генеральши, ее дочери, свадьбы. Она говорит, лишь бы сказать что-нибудь:
— Теперь признается законным только гражданский брак. Они пойдут в комиссариат и запишутся. Все будет в порядке.
Но генеральша не может, не хочет понять. Это не укладывается в ее уме под рыжим париком. Тут ни при чем религиозность. Она сама терпеть не может священников — все они пьяницы, семинаристы, но раз это принято, утверждено веками… Раз это всегда считалось необходимым, законным и, конечно, будет считаться… Комиссариат… Что такое комиссариат? Когда придут другие — комиссариаты ничего не будут значить. Браки окажутся недействительными. Вы понимаете?
— Сударыня!
За дверью топочет генерал.
— Сударыня! — басит он.
— Ах, господи! Чего тебе? Я сейчас, я сейчас, я сейчас… Не дает покою…
— Вы можете войти,— кричит Ланская,— без церемоний.
Дверь распахивается — на пороге генерал. В руках у него газетный лист.
— Тысячу извинений,— говорит он,— целую ручки. Вот тут написано — ничего не понимаю. Чего-с? Не угодно ли. Циркуляр: «Всем облобесам, губсобесам, усобесам и наркомбесам братских республик». Поняли? — не понимаю. Абсолютно — не понимаю. Новость слыхали? Можете поздравить… Всем облобесам… Нужна будет протекция — обращайтесь. Чего-с?
Генерал осунулся, оброс серым войлоком, тужурка из купального халата сидит мешком.
Генеральша встает, поправляет парик. Руки у нее дрожат, парик лезет на лоб.
— Ты вечно со своими глупостями,— говорит она, морща от усилий нос.— Уходи! Ты мешаешь Зинаиде Петровне одеваться.
— Мешаю? Виноват. Но я хотел бы все-таки знать. Что за бесы? Почему бесы? Откуда бесы? Не понимаю…
Он складывает газету, засовывает ее в карман тужурки, шлепает своими зелеными чувяками к балконной двери. Потом круто поворачивается и в упор смотрит на Ланскую — топорщит брови, усы, бороду — глаза из-под усталых век.
— Елизавета — моя дочь. Слыхали? Удостоила меня чести. Никаких фиглей-миглей. Сочетается законным браком с предержащей властью.
Слова выкрикивает одно за другим — после каждого ставит точку. Но внезапно оседает — точно только и есть что тужурка из полосатого купального халата да синие со споротыми лампасами брюки. Глаза слипаются, съеживаются, щеки — один войлок прыгает нелепым комком над спустившейся тужуркой.
— Что с вами, генерал?
Но он не слышит, не видит: войлок прыгает и мокнет. Чувяки торопливо и беспомощно шлепают в переднюю, и только оттуда раздается охрипшее:
— Бу-бу-бу, бу-бу-бу…
— Совсем расклеился,— шепчет расстроенная генеральша, устремляясь за мужем.
Парик снова ползет к затылку.
Ланская торопливо берет папиросу, закуривает. Она закидывает ногу за ногу, сидит, курит, окуривает себя табачным дымом, жадно глотает его, ни о чем не думает, не хочет думать… Дым…
Но вот рука ее делает непроизвольное движение. Она двигается по столу. Пальцы разжимаются, схватывают бумажку. Дым рассеивается. Зинаида Петровна еще раз читает записку — там всего несколько слов:
«Был, как условились,— не застал. Опять твои фокусы. Нужно торопиться. Последний раз приду в пятницу вечером. Жди».
Общие собрания Рабиса обыкновенно назначаются по понедельникам — в свободный день. Начало ровно в одиннадцать, но собираются к часу.
У входа в цирк сидит делопроизводитель правления и записывает явившихся членов.
Под солнцем арена цирка необычно весела и просторна, кругом уходящие вверх скамьи колеблются под бегущими тенями. Воробьи чувствуют себя здесь полными хозяевами. Они жирны, горласты и бесцеремонны. Их общие собрания крайне оживленны и всегда собирают кворум. Этим не могут похвастать члены Рабиса.
Первыми приходят члены комячейки — их пять человек — и удаляются в одну из уборных на фракционное заседание. Там обсуждается вся повестка дня, выносятся решения и составляются кандидатские списки: общему собранию остается только голосовать.
Актеры стоят на тротуаре, щелкают семечки и возмущаются даром потраченным временем.
— Какого черта это кукольная комедия,— говорят они.— Единственно свободный день и тот…
Актрисы приходят с корзинками прямо с базара. Они расписываются и торопятся уйти.
— Обойдется и без нас.
Все недовольны завподотделом искусств. Подотдел не работает в контакте с союзом. Это недопустимо. «Нам нужно защищать профессиональные интересы,— говорят члены правления,— с нами не считаются».
— Подотдел не высказывает достаточной пролетарской твердости,— таково непоколебимое мнение комячейки.— Нужно убрать буржуазный элемент и ввести железную дисциплину.