— Бу-бу-бу,— бубнит генерал, выходя на балкон. Он стоит там, отбивая ногой какой-то марш. Конечно, Лизочка — умная голова. Ей и карты в руки. У нее военная складка. Никаких фиглей-миглей, строгое подчинение начальству. Но…— Бу-бу-бу, бу-бу-бу!
По улице проезжает арба. Оборванный ингуш везет хворост. Мысли генерала отвлекаются в сторону. Он уже заинтересовался ингушом и хворостом.
— Эй, как тебя, киш-мыш! — кричит он.— Почем продаешь?
Солнце медленно свершает свой путь. Оно на склоне, но все еще огненно. Прожженный воздух неподвижен и глух. Поджарые псы бродят, высунув язык, вдоль забора, обманывая себя тенью. В окнах домов закрыты ставни, спущены жалюзи. Столовая гора в парно́м облаке, Казбека не видно вовсе.
«В Тамбовской губернии в такую пору в былое время я квас пил — хлебный, с изюмом,— думает лениво генерал, докрасна раздувая свою вертушку, чтобы не задремать,— в купальне пил, со льдом… Вот кабы опять туда. Что, в самом деле…»
Но тотчас же встряхивает упавшей было на грудь головой, видит перед собой Столовую гору, вспоминает, где он, и испуганно, виновато семенит в комнату.
— Бу-бу-бу, бу-бу…
— Чай готов,— говорит Милочка, звякая разнокалиберными чашками.— Халил, помогите мне придвинуть к кровати стол.
Халил встает, берется за один конец стола, а Милочка за другой. Лицо ее внезапно заливается краской. Она смотрит на Халила, краснея все больше, даже глаза краснеют и перестают видеть. Должно быть, этот маленький стол не особенно легок.
— Нет, Елизавета Борисовна,— взволнованно шепчет Милочка,— вы не совсем правы. Вы меня извините, но мне так кажется. Я не знаю, как объяснить. Конечно, всякая власть требует подчинения и каждый интеллигент должен участвовать, как вы говорите, но тут еще что-то, что-то большое, необычайное, такое, чего мы никогда не увидели бы без революции. И это есть, потому что этого не могло не быть. Вот почему стоит работать.
— Да вы коммунистка, Милочка,— удивленно возражает генеральша.
— Какая же я коммунистка, разве нужно быть коммунисткой, чтобы это чувствовать? Ведь это русское, Россия, все мы…
Милочка, не находя слов, поднимает руку. Стол стукается об пол. Чайник выплевывает из носа чай. Халил-бек смеется, глядя на Ланскую. Ланская улыбается ему и Милочке.
Лизочка смотрит на часы. К сожалению, она не может остаться дольше. У нее вечерняя работа — переписка доклада в ревком по оборудованию сушильных заводов,— ей платят за нее сверхурочно, по часам.
— Поправляйтесь скорей, Зинаида Петровна! Я хочу вас видеть на сцене. На следующей неделе мне обещали для комслужа билеты. До свиданья.
Вслед за дочерью уходит генеральша, уводя с тобой генерала:
— Можешь идти спать,— говорит она старику.— Я не позволяю ему спать днем больше двух часов.
У постели больной — Халил и Милочка. Они садятся за стол, пьют фруктовый чай с сушеной айвой и болтают. У Милочки тысяча вопросов, тысяча художественных планов. Она сейчас увлекается акварелью, цветной иллюстрацией, а Халил мастер в этой области. Она решила иллюстрировать свои стихи. Как его «семь ковров»? Нравятся ли ему иллюстрации Бенуа к «Пиковой даме»? {48} Видел ли он детские игрушки, воспроизведенные в «Аполлоне»? {49} Что он может сказать о Тугенхольде? {50} Правда ли, что в Париже в большой моде русские художники и балет? {51} Где лучше работать — в Мюнхене или Риме?
Ланская смотрит на них обоих, и ей начинает казаться, что она старая, старая, а они еще совсем дети. Ей хочется ласково пошутить над ними, увидеть их смущение.
— Славная моя Милочка,— говорит она,— вы никогда не думали над тем, что вы с Халилом прелестная пара? Оба восторженные, правдивые, наивные и милые.
Милочка поднимает на Ланскую глаза, на мгновение они широко и испуганно смотрят на нее; все лицо девушки, как тогда, когда она несла стол, заливает кровь горячим своим потоком. Милочка сидит, пылая, слезы щиплют ей глаза. Она вскакивает, бежит на балкон. Кажется, чай попал не в то горло.
Она хватается за чугунные перильца, глядя на небо, закидывает голову, чтобы кровь отлила от нее.
Небо уже сине и звездно.
Ланская приподымается, протягивая Халилу руку. Он ждал этого весь день, он знал, что так будет…
— Халил, голубчик,— шепчет Зинаида Петровна,— я согласна… слышите, милый, я согласна ехать с вами в горы… Слышите?
Он опускается у ее изголовья на колени, припадает губами к ее руке.
— Зинаида Петровна,— кричит с балкона Милочка,— пришел Алексей Васильевич, спрашивает, можно ли ему зайти к вам?
— Конечно, можно,— отвечает Ланская, радостными глазами глядя на Халила,— конечно, можно.
Алексей Петрович зашел только на минутку. Он хотел узнать, как чувствует себя больная, что сказал доктор. А потом он побежит домой, наденет на голову старый женин чулок и засядет за работу, постарается кое-что восстановить в памяти, кое-что записать для будущего, если только придет такое время, когда можно будет писать и печататься… Ах, вы не звали доктора? Напрасно, всегда следует быть осторожным. Хотя позвольте, дайте руку. Так, так… ну что же, пока все благополучно… До первого волнения, да…
