Завподотделом конфиденциально беседует с т. Аваловым. Он ищет поддержки у печати. Чтобы спасти положение, необходимо переменить кабинет. Смена министерства неизбежна. Двумя, тремя завсекциями придется пожертвовать. Лито, музо, кино, изо, тео…— кого из них? У зава новый проект реорганизации подотдела. Прежняя схема никуда не годится. Абсолютно — никуда. Прежде всего необходимо отказаться от коллегиальности. Это только тормозит работу, вносит сумбур. В каждой секции должно быть не более трех человек — зав. секцией, помощник его по областной работе, помощник по городской. Они исполняют определенные задания — и ничего больше. Завсекциями в свою очередь исполняют директивы завподотделом. Кроме того, необходимо выделить в особую секцию — Р.К.Т.— Рабоче-крестьянский театр. Эта секция должна руководиться партийным и работать в тесном контакте с комсомолом.
И зав. развертывает лист ватманской бумаги. На нем круги, кружочки, квадратики, точно плоды, висящие на ветках. Схема областного подотдела искусств. Кандидаты. Зав. склоняется к т. Авалову. Т. Авалов поглаживает бороду; восточные глаза его лукавы и непроницаемы. Зав.— армянин, поэт, приехавший из Тифлиса, друг Завобнаробразом; т. Авалов — осетинский поэт, местный житель. Почему тот, а не другой завподотделом искусств? Посмотрим.
— В конце концов я буду только рад, если меня освободят от моих обязанностей. Еще лучше, если бы меня совсем отпустили.
Томский ходит об руку с Алексеем Васильевичем по цирковому кругу. Он устало качает своей благородной серебряной головой. Алексей Васильевич болезненно морщится.
— За два месяца наш подотдел три раза менял помещение, два раза реорганизовывался и сменил двух завов,— говорит Игнатий Антонович.— Каждый раз мне приходилось писать новые проекты по театральному делу. В конечном итоге у нас всего-навсего один театр и тот никуда не годный. Я устал. Все мои мысли в Ростове — у жены. Чего от меня хотят? Я был когда-то недурным актером — вот и все. Я совершенно лоялен и прошу только, чтобы меня оставили в покое. Мне пятьдесят два года. Поймите.
Алексей Васильевич кивает головой. Он кивает головой и улыбается, точно ему приятно слышать, что говорит Игнатий Антонович.
— Вы помните пьесу Сухово-Кобылина «Смерть Тарелкина»? — спрашивает он.
Ну как не помнить эту пьесу! Игнатий Антонович играл в ней генерала Варравина. Но при чем же здесь эта пьеса?
— Так, почему-то вспомнилось. Я люблю ее. Жуткая вещь, надо сознаться. Там есть одно место. Кажется, в последнем акте. Вызывают в участок свидетельницей Людмилу Брандахлыстову, прачку, и спрашивают, что она знает о Тарелкине. «Не оборачивался ли он?» «Как же, батюшка, оборачивался». «Во что же он оборачивался?» «Да в стенку, батюшка, в стенку». Изумительное место. И как все, что у нас взять из гущи русского быта,— жутко, с чертовщиной. Нет, нет, да и выглянут этакие рожки. Черт его знает почему. «Вот видите, оборачивался,— говорит Чибисову Расплюев.— Ясное дело — оборотень Тарелкин». И сейчас же мечтает: «Только позволили бы мне. Да я бы. Эге! Весь Петербург, да что Петербург — вся Россия у меня под ногтем была бы… Любого спросил бы: оборачивался, нет? А чем был в такой-то день, а что делал тогда-то? Не выкрутился бы — шалун! Вся Россия — оборотень, все оборачивались, никому не верю. Сам черт нас не разберет — умер ты или жив. Кажется вот — жив, а умер — умер — а жив». Что, если бы, Игнатий Антонович, действительно так, по-Расплюевски… Неприятно, доложу я вам.
Томский останавливается и с беспокойством смотрит на Алексея Васильевича.
— Опять анкета какая-нибудь? Вы что-нибудь знаете? В связи с предстоящим собранием? Да? Не томите, Алексей Васильевич!
— Да что вы, Игнатий Антонович. Ничего подобного. Я совершенно безотносительно. Просто взглянул на наше уважаемое собрание, и вспомнилась пьеса. Давыдов там неподражаемым был {92}.
И опять улыбается углами губ.
— Нельзя ли теперь поставить? С просветительной целью.
Председатель собрания напирает грудью на стол и потрясает колокольчиком.
— Внимание, товарищи,— кричит он.— Прошу с мест не говорить. Я ставлю на голосование предложение т. Авалова. Кто за предложение…
Его прерывают, ему не дают окончить. Слыхали ли вы что-нибудь подобное? Голосуют предложение т. Авалова, не дав высказаться желающим, не исчерпав до конца такой важный вопрос. Вы эти штучки бросьте. Нас на этом не проведешь. Переходить к очередным делам!
Им легко переходить, а попробуйте петь, когда вы пятый день без хлеба, когда вы продали последнюю пару брюк.
Нет,— позвольте! Мы тоже — рабочие. Мы — пролетариат. Мы всю жизнь…
Что? Вам это не нравится? Но зачем тогда союз? Зачем союз, я вас спрашиваю!
Где охрана труда?
Я прошу слова!
Тиш-ше!
Не перебивайте!
Так дело вести нельзя.
Вы не понимаете?
— Тише!
— Прошу огласить мою резолюцию!
— Голосуется предложение т. Авалова. Кто за предложение…
Ланская с верхней скамьи наклоняется к сидящему ниже Алексею Васильевичу, касается рукой его плеча.
— Голубчик, бога ради, идемте отсюда. Умоляю вас. У меня голова болит от всего этого. Я не могу больше.
