Тот оседлал для гостя лошадь, а сам предпочел идти пешком, ведя в поводу вьючного мула. Пыльная дорога вывела их из города и устремилась в холмы. Барни не был расположен к беседе, но Маурисио говорил за двоих, в своей отрывистой манере. По счастью, ему как будто было все равно, отвечает Барни или нет, понимает или нет, и Барни никто не мешал предаваться воспоминаниям.
Вскоре начались поля сахарного тростника. Зеленые стебли ростом с Барни тянулись ввысь бесконечными рядами, а между ними бродили рабы-африканцы. Мужчины носили оборванные штаны, женщины трудились в свободных платьях-балахонах, а детишки бегали голыми. На голове у каждого раба красовалась самодельная соломенная шляпа. На одном поле рабы, изнемогая под палящим солнцем, копали ямки и сажали побеги. Потом Барни заметил большой деревянный пресс, которым давили стебли тростника, и сок растений стекал в чан внизу. Дальше попалось деревянное здание, внутри которого горел огонь и тяжело дышали меха.
– Кипятильня, – пояснил Маурисио.
– Как люди здесь выживают, по такой-то жаре? Снаружи зной и внутри…
– Многие умирают. Рабов часто меняют. Дорого обходятся.
Наконец показался господский дом – двухэтажный, сложенный из того же кораллового известняка, из какого возвели дворец в городке. Подойдя ближе, Маурисио показал на деревянный домик в тени пальмовых деревьев.
– Белла там.
Он отвернулся и направился к господскому дому.
Барни спешился, привязал лошадь к стволу пальмы. Сглотнул внезапно вставший в горле ком. За девять лет могло произойти что угодно.
Он подошел к домику. Дверь была открыта, и Барни ступил внутрь.
На узкой кровати в углу лежала какая-то старуха. Больше никого в доме не было.
– Где Белла? – спросил Барни по-испански.
Старуха долго молчала, разглядывая его, потом прохрипела:
– Я знала, что ты вернешься.
Эти слова потрясли его до глубины души. Он уставился на старуху, не веря собственным глазам.
– Белла?
– Я умираю.
Барни в два шага пересек комнатку и встал на колени перед кроватью.
Это и вправду была Белла. Ее волосы поредели настолько, что почти исчезли, золотистая кожа сделалась вялой, будто пергаментной, а тело, такое крепкое и желанное, совсем усохло. Но голубые глаза никуда не делись.
– Что с тобою стряслось?
– Лихорадка повес[78].
Барни никогда не слышал о такой болезни, но это не имело значения: с первого взгляда всякий бы понял, что Белла – на краю смерти.
Он нагнулся, желая поцеловать ее в губы, но Белла отвернула голову.
– Я заразная.
Тогда Барни поцеловал ее в щеку.
– Милая моя Белла, – проговорил он. Горе его было столь велико, что язык отказывался слушаться. Барни кое-как справился со слезами – мужчине не пристало плакать – и выдавил:
– Я могу что-то сделать для тебя?
– Да. Окажи мне услугу.
– Все, что угодно.
Прежде чем она успела что-либо сказать, из-за спины Барни прозвучал детский голосок:
– А ты кто?
Он обернулся и увидел в дверях маленького мальчика – золотистая кожа, курчавые африканские волосы отливают рыжиной, глаза зеленые…
Барни повернулся к Белле.
– Ему лет восемь…
Белла кивнула.
– Его зовут Барнардо Альфонсо Уиллард. Пригляди за ним.
Барни чувствовал себя так, будто получил удар по голове лошадиным копытом. К глазам вновь подступили слезы. Белла умирает, а у него, оказывается, есть сын! Жизнь за какие-то мгновения перевернулась вверх тормашками.
– Альфо, это твой отец, – сказала Белла. – Я тебе про него рассказывала.
Лицо мальчика вдруг исказилось от недетской ярости.
– Зачем ты пришел? – выкрикнул он. – Она ждала тебя! А теперь умирает!
– Тише, Альфо, – прохрипела Белла. – Не злись!
– Убирайся! – завопил мальчишка. – Плыви в свою Англию! Вали отсюда!
– Альфо!
– Все в порядке, Белла, – сказал Барни. – Пусть кричит. – Он посмотрел мальчику в глаза. – Моя мама умерла, Альфо. Я все понимаю.
Ярость сменилась слезами. Мальчишка разрыдался и упал на кровать рядом с матерью.
Исхудавшая рука Беллы легла ему на плечи. Он уткнулся лицом ей в бок, продолжая рыдать.
Барни погладил мальчика по волосам. Те были мягкими и густыми. Мой сын, подумал он, мой сын.
Довольно долго все молчали. Альфо наконец прекратил рыдать и принялся сосать большой палец, поглядывая на Барни.
Белла закрыла глаза. Вот и хорошо, подумал Барни. Отдыхай.
Отдыхай, любимая.
Сильви была занята – весьма опасным делом.
Париж полнился гугенотами, которые прибывали полюбоваться королевской свадьбой – и дружно скупали бумаги и чернила в лавке на рю де ла Серпан. Еще они, как правило, желали приобрести запрещенные книги, не просто Библию на французском, но и яростные обличительные памфлеты Жана Кальвина и Мартина Лютера с нападками на католическую церковь. Сильви сбилась с ног, день за днем навещая склад на рю де Мюр и доставляя книги в дома протестантов и на постоялые дворы по всему Парижу.
Причем все это следовало делать в строжайшей тайне. Конечно, она привыкла соблюдать осторожность, но теперь ее буквально завалили заказами. В итоге арест грозил ей ныне трижды в день вместо обычных трех раз в неделю. И это изрядно утомляло.
