Последние десять лет шестнадцатого столетия Ролло Фицджеральд прожил как в угаре, обуянный разочарованием и гневом. Все, ради чего он трудился, оказалось пшиком и пошло прахом. Англия сделалась еще более протестантской, чем была прежде. Он думал, что растратил жизнь понапрасну.
А потом, на рубеже столетий, он вдруг почувствовал, что надежда есть.
Когда наступило новое столетие, королеве Елизавете было шестьдесят шесть. В этом почтенном возрасте она выглядела осунувшейся, бледной и какой-то потерянной. Отказывалась обсуждать будущее и своим указом признала государственной изменой любые разговоры о том, кто наследует ей на английском престоле. «Люди всегда поклоняются восходящему солнцу, а не закатному», – говаривала она – и нисколько не ошибалась. Невзирая на королевский запрет, по всей стране ползли слухи о том, что случится, когда Елизавета умрет.
Поздним летом 1602 года Ролло в замке Тайн навестил гость из Рима – Ленни Прайс, учившийся с Ролло в Английском коллеже в семидесятых годах прошлого века. Былой розовощекий юнец превратился в седого, умудренного годами мужчину пятидесяти пяти лет.
– У матери-церкви есть для вас поручение, – сказал он. – Мы хотим, чтобы вы отправились в Эдинбург.
Они стояли на крыше одной из замковых башен. Внизу расстилались поля, а вдалеке проступало Северное море.
Сердце Ролло забилось чаще при этих словах. Шотландией правил король Джеймс Шестой, сын Марии Стюарт.
– Поручение? – переспросил он.
– У королевы Елизаветы нет наследника, – объяснил Ленни. – Все три ребенка Генриха Восьмого оказались бездетными. Так что именно король Джеймс, скорее всего, наследует Елизавете на английском троне.
Ролло кивнул.
– Он даже написал книгу о своих правах на трон. – Джеймс истово верил в силу написанного слова: полезная вера для правителя малой и бедной страны вроде Шотландии.
– Он трезво оценивает свои возможности и ищет поддержки. В Риме считают, что сейчас самое время добиться от него нужных нам обещаний.
Ролло ощутил прилив надежды, но заставил себя мыслить трезво.
– Его мать была католичкой, но сам Джеймс – не католик. Его забрали у Марии годовалым младенцем и с тех пор ежедневно травили протестантским ядом.
– Вы кое-чего не знаете, – заметил Ленни. – Об этом вообще мало кому известно. Прошу никому не передавать. – Хотя на крыше они были одни, Прайс понизил голос: – Супруга Джеймса – католичка.
Ролло был потрясен.
– Анна Датская, королева Шотландии – католичка? Но ее же воспитывали в протестантстве!
– Господь направил к ней верного человека, и она узрела свет истины.
– То есть ее обратили?
Ленни прошептал:
– Она вернулась в лоно матери-церкви.
– Слава Всевышнему! Это же все меняет!
Прайс вскинул руку, предостерегая от поспешных выводов.
– По нашему мнению, она вряд ли сумеет обратить своего мужа.
– Он что, не любит ее?
– Трудно сказать. Наши лазутчики в Шотландии уверяют, что эти двое относятся друг к другу довольно тепло. Кроме того, у них трое детей. Но поговаривают, что Джеймс – извращенец.
Ролло вопросительно приподнял бровь.
– Расположен к молодым людям, – пояснил Ленни.
Ролло брезгливо скривился. Впрочем, даже среди священников такие извращенцы встречались нередко, хотя любовь мужчины к другим мужчинам признавалась смертным грехом.
– Джеймс знает, что его жена обратилась в католичество, и смирился с этим, – продолжал Ленни. – Не стоит ожидать, что он вернет Англию в истинную веру, однако мы вправе рассчитывать на веротерпимость.
Ролло моргнул. Это слово было ему ненавистно. Для него оно было неразрывно связано с упадком, ересью, вероотступничеством. До чего мы дожили, подумалось ему, если уже католическая церковь говорит о веротерпимости.
Ленни не обратил внимания на гримасу собеседника.
