Слишком часто разум Шерлока наслаждался видами смерти. И пусть это всегда имело самые убедительные оправдания, пусть основой этого наслаждения было одно-единственное желание — разгадать, распутать, докопаться до сути, — по большому счету, искренне помочь Шерлок никогда и никому не хотел.
Нет, не так… Возможно, он и хотел, но страсть и азарт затмевали в тот момент даже самые лучшие побуждения. Разум всегда ликовал, получая очередную порцию интеллектуальной пищи, какой бы грязью она ни пахла, как бы ни ужасала сама причина очередного расследования.
А счет был предъявлен теперь его телу.
Справедливо?
Шерлок не знал.
Кроме того, тело сразу же его предало.
За этот оргазм Шерлок себя ненавидел. Болезненно-яркий, великолепный, промчавшийся огненным вихрем по всему его телу. И чего ему стоило не отдаться полностью силе невиданных ощущений, сдержать сумасшедший порыв устремиться навстречу, закричать, прижаться, обнять знал только он. И его разум, который, в отличие от слабого тела, все-таки его не подвел.
Было ли от этого легче? Конечно, нет. Садерс уже получил то, что хотел, и Шерлок знал, что скоро наступит тот день или та ночь, когда он сорвет с его искусанных губ долгожданный стон удовольствия.
Этот кровожадный хищник был бесподобен в постели. Невероятен. Настолько невероятен, что даже не имеющий сексуального опыта Шерлок сразу же это понял.
Шерлоку понравился секс. Даже такой…
*
Тело, не знавшее ласки, теперь настойчиво этой ласки хотело, предавая частой спонтанной эрекцией, иногда возникающей при одном только звуке ненавистного голоса, потрясающими оргазмами и неистребимым желанием отдаваться снова и снова.
Шерлок сходил с ума, теряя остатки былого уважения к себе самому. Жертвы в своём заточении он больше не видел — лишь похоть, завладевшую им всецело.
Они жили теперь как любовники, доводя до отчаяния Габриэля, на которого Шерлок по возможности не смотрел, и которого Садерс не замечал, упиваясь близостью обожаемого мужчины. Садился рядом, прикасался к колену, гладил запястье и целовал. Шерлок на поцелуи не отвечал, но Садерс не обижался, словно это не имело значения, словно губы Шерлока были лишь утоляющим жажду источником — чисто, вкусно, свежо.
В бесконечном телесном угаре это служило Шерлоку пусть слабым, но все-таки утешением. Душа, изболевшаяся, потерянная, безмерно страдающая, Садерсу была не нужна, а значит, по-прежнему принадлежала ему.
Как же он ошибался!
Именно его душой опьяненный любовью Садерс мечтал обладать больше всего на свете.
========== Глава 12 Плен часть 2 ==========
Это была странная жизнь.
Трое одиноких мужчин, заключенных в ограниченном пространстве дома, окруженного садом, в гуще которого без устали колдовал безразличный к сложностям этого мира садовник. Такой же одинокий, но, в отличие от них, хорошо знающий, что такое счастье соприкасаться с тем, что по-настоящему любишь: с увядающими цветами, с деревьями, роняющими последние листья, с извилистыми дорожками, посыпанными чистым речным песком…
Садерс редко выезжал за пределы усадьбы, делая это в исключительных случаях, когда его личное присутствие было необходимо. Вынужденные расставания были настолько мучительны, что всю обратную дорогу он раздраженно орал, срывая на Ди свое нетерпение и свой неуправляемый страх: вернувшись, он непременно найдет свой дом опустевшим.
Но Шерлок неизменно сидел у камина и, заслышав шаги, равнодушно поворачивал голову в сторону двери.
— Привет, Шерлок.
— Привет.
Чаще всего он спал. В последнее время это состояние стало привычным — своеобразная форма выживания в непригодных для бытия условиях. Анабиоз, приближенный к смерти. Никаких снов, абсолютная чернота, в которую он с облегчением погружался, едва голова касалась подушки.
«Наплевать» стало его девизом. Очень легко смириться с тем, с чем смириться немыслимо, когда всё обстоит именно так.
Безумие, но постепенно Шерлок входил во вкус своего полумертвого существования, находя в нем извращенную сладость. Ни отчаяния, ни скуки. И кто сказал, что не это изначально предназначено ему Судьбой? Чем, например, он лучше красавчика Ди? Ди, который, какими бы сильным ни были его муки, живет и дышит лишь в этих стенах. И попробуй его прогони…
Иногда сознание неяркой вспышкой озарял интерес: чем и когда всё это закончится? Вечно это продолжаться не может. Так не бывает. Хотя… Однажды он может просто никого не узнать, и спасительное безумие сделает его покорным и, кто знает, возможно, абсолютно счастливым.
Жаль, конечно.
Но наплевать.
Он почти не смотрел телевизор, редко читал. Вся жизнь была сосредоточена в кресле возле камина, где он без устали смотрел на огонь. Или в кровати, где он либо спал, либо так же без устали трахался.
Садерс не скрывал беспокойства: апатия Шерлока была очевидна, а его сексуальная ненасытность — пугающе ненормальна. И радости не приносила.
Он беззвучно кончал, и вскоре снова готов был принять Сада в себя.
— Отдохни.
— Тебе надоело трахать меня?
— Я не трахаю, я люблю.
— Вот и люби.
*
