Мальчик постепенно оживал, вышелушивался из тяжкой задумчивости и всё больше нравился Джерри.
– В точку! Эта игра не единственная в городе, однако она мне по вкусу. А главное, сколько людей могли бы жить счастливо, если бы принимали её правила! Иногда ведь полюбишь человека за один из участков его диапазона, сближаешься с ним и вдруг разочаровываешься – думаешь, какой же он негодяй, обманул тебя посулами и лицедейством. А на самом деле он просто угодил в новую ситуацию, где… активировались другие участки. Каждой рыбине – свой водоём. Разве будешь ругать речного дельфина за то, что он задыхается в солёной морской воде? И сколько сил, времени тратят на перевоспитание, на переломку себя, когда нужно всего лишь изменить саму ситуацию. Оставить прошлое, выплыть в свою реку и жить там полной жизнью.
– С вами было так же? Эти
– Да. Твой отец был прав. Мы и сами порой не знаем, на что способны. И я угодил в ситуацию, которая обнажила во мне не самые светлые участки диапазона.
– А потом?
– Потом твой отец помог мне это осознать.
– И вы стали монахом.
– Именно! – Джерри опять рассмеялся. – Такая ситуация оказалась для меня самой подходящей. И мне вполне хватило стать гецýлом – тридцати шести обетов предостаточно. И ведь сколько среди нас прекрасных поэтов, фермеров, путешественников, математиков и воспитателей, а мы киснем, проживаем горькую жизнь, просто потому что заглянули не в ту дверь, а потом не нашли в себе смелости выйти из неё и поискать другую – ту, что нам предназначена.
– И хорошо, если повезёт: Монмут поднимет восстание и нас отправят в цепях на Барбадос?
– Да! – Джерри хлопнул в ладоши. – И вот ворчливый брокер, тиранящий семью и подчинённых, превращается в талантливого импрессиониста, а неудачливый искатель приключений – в замечательного бухгалтера.
–
– Нет, Максим. Я просто рассказываю о Сергее, как ты и просил. И сам подумай, чем бы ты пожертвовал для своей мечты, какой бы они ни была.
– Мечта… Об этом легко говорить, пока сам не стал тем, кем жертвуют.
– Странно.
– Что?
– Ты ещё слишком юн для таких слов. Печальна мудрость, которая пришла до времени. Да и мудрость, обретённая от обиды, всегда оказывается горькой.
– Что, это тоже говорил отец? – Максим смял подошвой пустую алюминиевую банку из-под кока-колы. Не удовлетворившись этим, пнул её. Банка отлетела к воде.
Джерри прошёлся вдоль гранитных скамеек. Осмотрел вековой ствол запыленной, утомлённой городом арджуны – по её толстой коре рваными шрамами тянулись вырезанные слова о любви и вечной верности, – после чего постарался как можно мягче сказать:
– Твой отец был сложным и ранимым человеком.
– Ранимым?
– Он сам страдал. Заставлял себя верить в свои убеждения и делал всё, чтобы последовать за мечтой.
– За расчудесной
– И знаешь, думаю, он оставил вас с мамой не только для вашей безопасности.
– Он и вам наплёл эту ерунду? Молодец.
– Сергей оставил вас, чтобы лишиться соблазна. Иначе его бы соблазнила любовь к вам. К тебе, к твоей маме.
– Какая трагичная и вдохновляющая забота о
– Ты ведь, конечно, не задумывался, что Сергей прежде всего пожертвовал самим собой? – Джерри старался не обращать внимания на реплики Максима. Не понимал их, да и был уверен, что это лишь напускная злость, за которой Максим пытался укрыть свою боль. – Возможно, его поступки были поводом для твоих страданий. Поводом, но не причиной. Причина – злонамеренность других людей, их жестокость. Сергей открыл свой ящик Пандоры, но разве он заложил туда несчастья?
– Речь не о том, что отец оставил нас с мамой. Оставил, и слава богу. Как вы там говорите?
– Я же говорю, причина – злонамеренность других людей. Разве я не прав?
– Легко так говорить, когда сидишь на бетонной верхушке своей дурацкой горы. Прячешься в облаках от себя, а главное, от этих самых несчастий из открытого ящика Пандоры. – Максим сухо усмехнулся своим мыслям и замолчал.
