На этом первая тетрадь закончилась. Сейчас Аня, отложив скетчбук с зарисовками, перечитывала расшифрованный текст по фотографиям с телефона. Ей не терпелось обсудить отдельные, показавшиеся наиболее интересными детали, но отвлекать Максима она не решалась.
Постепенно становилось более понятным многое из того, что они уже знали. И слова Покачалова в антикварном магазине «Изида», когда он сказал, что картина Берга была не единственной:
Тем временем на очередной остановке сменились пассажиры в соседнем купе. Туда набилось сразу одиннадцать человек, из которых прежде всего привлекала внимание мусульманская семья: в общем-то обычно одетых детей сопровождали полностью задрапированная мать и отец с очаровательно подведёнными глазами, наподобие того, как это делали мужчины в Египте или Месопотамии – по меньшей мере, у Ани возникли именно такие ассоциации.
Аня хотела зарисовать их, однако, утомлённая духотой, задремала. Грохот вентиляторов и стук колёс смешались в парализующий ритм. Лежать без подушки было неудобно, но вырваться из дрёмы Аня уже не могла. Лишь изредка открывала сонные глаза, смотрела, как по коридору проходят полицейские в коричневой форме и с длинной палкой-прутом, как следом плетутся попрошайки с гноящимися культяпками, как их сменяют торговцы, насилу проталкивавшие свои канистры и коробки через завалы пассажирских тюков. Затем Аню утягивало назад, к путаным видениям.
Жара не ослабевала. В вагоне неотступно пахло рисом, попкорном и человеческим потом. В окно задувало гнилостные испарения. Неудивительно. Все объедки пассажиры бросали за решётку окна, и вдоль железнодорожных путей бесконечным бруствером тянулись разноцветные полосы мусора, словно поезд нарочно проложил путь через вереницу свалок. Приглядевшись, там можно было различить крысиное мельтешение. На крыс Аня сполна насмотрелась ещё на вокзале в Мумбаи – они с Максимом пять часов томились в ожидании опоздавшего поезда, а серые взъерошенные тушки носились между шпал: дрались за каждую подачку, гурьбой бросались на всё, что только удавалось отыскать.
Теперь Ане снилось, что она стоит на краю перрона с охапкой дешёвых булочек – из тех, что продавали в поезде. По одной бросает их вниз, на рельсы, чтобы задобрить прожорливую свору. Боится, что крысы из-за голода полезут наружу и тогда доберутся до сидящих на перроне детей. Аня с отчаянием звала Максима, потому что её запасы истощались. Но Максима поблизости не было. Он исчез. И когда крысы расправились с последней булочкой, Аня стала кричать детям, просила их уйти. Они её не понимали, в ответ улыбались – думали, Аня просто хочет их развлечь. Не замечали устремившегося к ним серого, готового вкусить кровь потока. И тогда кто-то подхватил Аню – бросил на шпалы её саму. Упав, она не могла пошевелиться. Видела, как крысы, попискивая от восторга, несутся к ней. В ужасе закричала и проснулась. К счастью, наяву её крик прозвучал едва различимым стоном.
Рассвело. Аня и не заметила, как прошла ночь. Подложив под голову рюкзак, какое-то время вспоминала жуткий сон, гадала, кто же её в итоге сбросил с перрона. То и дело принималась карандашом расчёсывать кожу под гипсом; в жару, да и после всех нищих с их безобразными культяпками зуд усилился. Потом спустилась вниз – распугала суетившихся на полу тараканов. Разбудила Максима, попросила проводить её к туалету, заодно выяснила, что тут два туалета: «западный», то есть с унитазом, и «индийский», то есть с дыркой в полу. Очередь была только к индийскому.
Когда они с Максимом вернулись в купе, он передал ей вторую тетрадь Шустова-старшего, расшифровку которой закончил ещё в полночь. Аня забралась к себе на третью полку и, уже не отвлекаясь на суету в соседнем купе, принялась внимательно читать новые строки.
