– В Таиф, – подтвердила она, качнув длинными локонами.
– Какого шайтана его понесло в Таиф?! – почти выкрикнул Абдаллах.
– Он отправился исполнять твой приказ, сынок. Заканчивать сбор сведений о карматах, как я полагаю, – пожала плечами она.
– Что он там делает, в этом Таифе?! Ему там вообще нельзя находиться, это запретная земля для кафиров, он же язычник!
Услышав про кафиров, Мараджил расплылась в довольной, совершенно кошачьей улыбке:
– Что он там делает?.. Громит мечети, сынок.
– Что?!
– Громит мечети. Мне пишут, что на прошлой неделе он приказал разобрать ступени входа и минбар Пятничной масджид Таифа, чтобы восстановить каабу богини.
– Что?!
Тут она повернулась к скромно стоявшему за ее спиной слуге и приняла у того из рук обмотанный шелком сверток:
– Абдаллах. Это книга Яхьи ибн Саида. Прочитай ее, сынок. Потому что, если ты и дальше продолжишь приказывать нерегилю в том же духе, он приедет сюда и разберет по камешку дворец.
А потом Мараджил развернулась и, помахивая зажатым в руке платочком, пошла обратно – через канавки, бортики дорожек и весеннюю травку. После смерти Садуна ей редко доставалось почувствовать на губах вкус победы и мгновения, подобные этому, она ценила на вес золота.
На стенах подземного хода дрожали отблески пламени. Огромный прямоугольный камень, белеющий свежими сколами, перегораживал дорогу. Он походил на порог – только исполинский. Дэву впору. Дэву – или богу.
Точнее, богине. Здесь, на холме, поклонялись псоглавой Манат. Говорили, что, если войти в подземный ход и идти долго-долго в капающей темноте, выберешься в пещеру. В пещере светло. В трещины камня сочится дневной свет, и все такое серое-серое. Как в дымке. А на стене выбита – она. Высокая женщина с остромордой собачьей башкой. Уши, в ладонь длиной, торчком. Сиськи торчком. А кисти рук и ступни – песьи. Когтистые. И весь пол костьми завален. Человечьими.
Перед лицом Манат казнили преступников: их кровь радовала богиню воздаяния. Вот почему внутрь холма никто особо не лез, все помнили старый закон. Зашел один, без спутников – останешься в сером свете пещеры, среди обглоданных ребер и черепов. Богиня справедливости найдет за что тебе перекусить горло. Нет человека без греха, ведь таков закон среди детей ашшаритов: либо ты обидишь, либо тебя обидят, либо ты убьешь, либо тебя убьют.
Рассказывали, что в пещеру ходили большой силой – и припася жертву, а лучше не одну.
А вот соседний холм срыли. До скального основания. Днем там только красные камни торчали. И песок летел. А ночью… Ночью. О том, что творилось среди камней ночью, лучше помалкивать.
Когда-то на холме возвышалась кааба…
Казим поморщился, кутаясь в свою мохнатую ушрусанскую бурку. Тьфу ты, какие мысли в голову лезут…
Городишко у подножия холма ежился в холоде ночи. Мелькали огоньки на крышах, слонялись по улицам люди – днем все выжигало солнце, местные притерпелись вести дела в темноте и при свете ламп. Темнело резко, как топор падал, и айяр не понимал, когда кончается вечер и начинается ночь – холодная, ветреная, злая. Как здешняя пустыня. Из которой в темноте выходили такие страсти, что…
– Сидишь?.. – неожиданно шепнули в ухо, и айяр с проклятием подпрыгнул на месте.
И свирепо прошипел:
– Чтоб тебе переродиться собакой! Я чуть не наделал в платье, о сын дерьма!
Ибрахим лишь страшно раскрыл глаза и ткнул пальцем в сторону освещенного входа: тихо, мол! Не видишь, там господин нерегиль…
…что?
Что там делает господин нерегиль?..
Тарик сидел перед прямоугольным камнем-алтарем, на голой земле, скрестив ноги и выпрямив спину. С самого захода солнца. Сопровождавший нерегиля Казим замерз, как новорожденный щенок. А когда взглядывал на сумеречника – тот сидел в одном легком кафтане – мерз еще больше и шмыгал текущим под ледяным ветром носом.
– И что, так и сидит?.. – уважительно прошептал Ибрахим, присаживаясь на корточки рядом.
И одобрительно покивал.
Казим с достоинством, молча, наклонил бритую голову.
– Я на подмогу. Мало ли что. Местные бузят… – мрачно прошептал товарищ.
Казим снова кивнул. И нахмурился.
