Страдания финского Вертера полностью

Сам не знаю, что привело меня вчера вечером в сад Кайсаниеми. Может быть, это была волшебница-весна? Она пришла так поздно в этом году, и вместе с нею, откуда ни возьмись, явились тучи моли, продавцы мороженого, садовые сторожа и закопченные котлы асфальтировщиков. Кто это с пафосом пел, что весна — пора любви и радужных надежд? Ничего подобного! Действительность доказывает обратное. Вчера я имел случай убедиться в этом.

Недалеко от пруда, где плещутся утки, есть — или по крайней мере был еще вчера — огромный раскидистый каштан, под мирной сенью коего часто присаживается отдохнуть изгнанный с вокзала друг бутылки, либо молодая пара, одержимая страстью нежной, либо вышедший на вечернюю прогулку владелец собаки со своим любимцем.

Вчера вечером никто не нарушал идиллического покоя старого великана. И потому одна несчастная душа, отчаявшись, замышляла совершить именно там ужасное дело: накинуть петлю на сук могучего дерева. Я тихо сел на скамейку, готовясь быть единственным зрителем в этом театре одного актера. Обыденно-современная внешность: плотно облегающие ковбойские штаны, остроносые ботинки на тончайшем высоком каблуке, синяя стеганая куртка, волнистые, высоко взбитые волосы, завитые феном, и томный взор из-под рисованных ресниц и век, оттененных лазоревой помадой.

Несчастное существо решило проститься с молодостью и недобрым миром. Только тут я понял, как трудно закрепить веревку на ветке дерева, если нет лестницы. Попробуйте-ка взобраться по толстому стволу, когда у вас высокие каблуки, плотные брюки в обтяжку да к тому же еще лисье боа на шее, а в руке — толстая веревка! Попробуйте, так узнаете.

Несколько отчаянных попыток не принесли удачи. Наконец, я увидел глаза самоубийцы и услышал обращенные ко мне слова, сказанные таким мрачным голосом, каким нынче вообще говорят в подобных случаях:

— А ну-ка, встаньте на минутку.

— Зачем?

— Мне нужна эта скамейка.

— На какой предмет?

— Иначе мне не закрепить эту веревку на суку. Ну, освободите вы скамейку или нет?

— Освобожу, конечно. Вот только ноги немного отдохнут. Вы ведь не очень торопитесь? Да и куда спешить?

— Я не люблю, когда меня поучают или отговаривают.

— Да я и не пытаюсь. Но вы же просто запыхались. Не лучше ли чуточку отдохнуть и собраться с силами перед дорогой?

— Разговорчики. Я этого не люблю.

Мне был брошен презрительный взгляд с полным правом убежденности: по возрасту я годился самоубийце в отцы, а отцов в наше время не считают нужным уважать. Их называют «предками», «живыми ископаемыми», сравнивают со старыми, изъеденными шашелем комодами, говорят, что они ушиблены воспитанием, чокнуты, тормозят прогресс и тому подобное. Итак, я не был авторитетом для этого юного, разочарованного в жизни существа, которое, однако же, село на скамейку рядом со мной и, отложив веревку, стало поправлять высокую прическу. У существа, решившего проститься с жизнью, были холеные, длинные ногти, покрытые лаком цвета адского пламени, красивый браслет на руке, на пальцах много колец, веки подкрашены синим и фиолетовым, а губы обведены траурной каемкой.

Юное существо не возмутилось, когда я взял в руки веревку и принялся разглядывать ее.

— Почему вы хотите убить себя? — спросил я отеческим тоном без тени цинизма.

— Я не могу жить, — ответил мне слабый голос.

— Но, друг мой, все-то люди живут. А кроме того, знаете, так петлю не делают. Посмотрите: она же не будет скользить! И уж в ваших-то брюках я бы не рискнул. Да и вообще, я бы не рекомендовал вешаться: это так неэстетично — получается очень некрасивый труп.

— Но если я не могу жить?

— Это совсем другое дело. Но все-таки повешение слишком неизящно, да и старомодно. Вы не пробовали утопиться, отравиться газом, вскрыть себе вены или напиться лизолу?

— Не проб…

— А другие средства: броситься под машину вашего приятеля, ходить с непокрытой головой в тридцатиградусный мороз, слушать пять часов подряд игру на железной проволоке или танцевать твист ночь напролет?

— Что? Это вы бросьте. Что за бред сивой кобылы? Вы что, с приветом? Не темните, я этого терпеть не могу. А нет ли у вас подымить?

— Закуривайте. Вот, пожалуйста.

— Тэкс… Не надо, огонь у меня свой.

Пока разочарованное в жизни существо раскуривало сигарету, я потихоньку разглядывал его нежное, без единой морщинки лицо.

— Сколько вам лет, барышня? — спросил я отечески, без всякой задней мысли, ведь я нисколько не похож на охотников заигрывать с девушками.

— Какая барышня?

— Да вы же. Вы ведь еще очень молоды.

— Я не барышня, я мужчина.

— Мужчина? Простите…

— Как же я могу быть барышней, если я мужчина?

— Да, да… Совершенно верно… Теперь я, конечно, вижу… но эта ваша лисья горжетка и каблуки-шпильки…

— Это модно. Вы просто пенсионер. Старая ворона.

— Да, похоже, что я… но ваша прическа, эта «Бабетта» или как ее называют…

— Уй!.. И вы заметили? Да, черт побери… Тут я дал маху. Ох, черт, как мне тошно!

— Так почему бы вам не остричь волосы?