И ткнул пальцем в то место, которое должен был перечитать Вадим. Это был его рассказ о радековском анекдоте, об Эльсбейне, Ершилове и парикмахере Сергее Алексеевиче.
– Упирается ваш парикмахер, – сказал Альтман, – все отрицает, сволочь! – и нахмурился, скривил губы, видимо, вспоминая допросы Сергея Алексеевича, – крепкий старик!
Потом поднял глаза на Вадима:
– Прочитали?
Вадим кивнул. Говорить он не мог.
– Завтра в два часа придете на Лубянку, получите пропуск, у вас будет очная ставка с этим парикмахером.
– Как?! – Вадим едва дышал. – Как очная ставка, почему?
– По этому самому, – Альтман показал на строчки протокола, – вы в его присутствии подтвердите то, что здесь подписали.
– Но, товарищ Альтман, – взмолился Вадим, – как можно? Он – друг нашей семьи, он стриг меня еще ребенком, знал мою покойную мать, знает отца, как я буду показывать против него?!
Альтман опять ткнул пальцем в протокол:
– Вы здесь написали правду?
– Конечно.
– Вот и подтвердите ее.
– Но это такой пустяк…
– Возможно, – согласился Альтман, – тогда тем более подтвердите, чего бояться?
– Но ведь не он рассказал анекдот, а я!
– И это подтвердите, – усмехнулся Альтман.
– Значит, мои показания будут официально фигурировать в его деле?
– Да, будут, а что здесь такого?
– Но как это совместимо с тем, что я для вас делаю?
– Очень совместимо.
– Я рассказал анекдот и хожу на свободе, а он только выслушал этот анекдот и сидит в тюрьме. Значит, кто я такой? Провокатор?
Альтман скривил губы:
– Зачем такие громкие слова? И пустые слова. За провокацию мы строго наказываем, запомните! И если с вашей стороны была провокация, мы бы и вас наказали. Но провокации не было. Вы рассказали анекдот и честно в этом признались. А он выслушал анекдот и не только не сообщил куда следует, но отрицает, что слышал его от вас, отрицает свои слова: «Без Льва Давыдовича не обошлось». Почему он все это отрицает? Мог бы сказать: «Да, слышал этот анекдот, не придал ему значения… Да, упомянул Льва Давидовича, так теперь все его упоминают». И все! Дело с концом! Нет, все отрицает. Случайно? Далеко не случайно. Вы наивны, дорогой Вадим Андреевич, вы витаете в своих литературных облаках… А враг коварен. Вы не знаете и не предполагаете, куда тянутся связи вашего невинного парикмахера. Это, – он показал на протокол, – это с виду действительно пустяк, но за таким пустяком может стоять очень многое. И не рефлексируйте, пожалуйста, и оставьте сантименты: «знал ребенком, знал покойную маму…» Мы хотим одного: чтобы парикмахер сказал правду, только правду и объяснил бы нам, почему он эту правду скрывает. Вот и вы ему объясните, что для его же пользы лучше говорить правду.
Очная ставка происходила не в кабинете Альтмана, а в кабинете какого-то высокого начальника. Однако за начальническим столом сидел сейчас Альтман, за другим, поставленным перпендикулярно к первому, Вадим.
Ожидая, когда введут Сергея Алексеевича, Альтман что-то писал, а Вадим не отрывал беспокойного взгляда от двери, вздрагивая при малейшем звуке в коридоре… Ужасно, ужасно, ужасно… Как он будет смотреть в это с детства знакомое лицо, как будет уличать почти уже родного человека во лжи… Боже мой! Ну зачем Сергей Алексеевич отрицает такую мелочь? Выручает его, Вадима, не хочет выдавать? Это, конечно, благородно, но абсолютно не нужно, он так ему и скажет: «Сергей Алексеевич, я понимаю, вы не хотите подводить меня, это очень благородно с вашей стороны, но абсолютно не нужно. Я сам принял на себя всю вину. Я признался, что Я, и только Я, рассказал вам этот анекдот. Подтвердите, я вас очень прошу, это важно для нас обоих…»
Дверь открылась неожиданно, и в кабинет, сопровождаемый конвоиром, едва передвигая ноги, вошел старик. В первую минуту Вадим не узнал в этом доходяге Сергея Алексеевича. На лице кровоподтеки, голова трясется. Левой рукой он поддерживал спадающие брюки, а пальцы правой, в которой Сергей Алексеевич обычно держал ножницы, все время двигались, и эта странно шарящая по воздуху рука совершенно сразила Вадима. «Господи, – подумал он, – человек уже при последнем издыхании, а рефлекс все еще живет».
Некоторое время Альтман пристально смотрел на Сергея Алексеевича, потом кивнул на стоящие у стены стулья:
– Садитесь, Феоктистов!
Сергей Алексеевич сел, не глядя на Вадима – то ли не заметил, то ли не узнал.
– Гражданин Феоктистов! – суровым голосом произнес Альтман. – Вам знаком этот гражданин? – и показал на Вадима.
Сергей Алексеевич с трудом поднял голову, повернулся к Вадиму.
Вадиму показалось, что в глазах его что-то вспыхнуло на мгновение, потом потухло, погасло, и Сергей Алексеевич снова опустил голову.
– Я спрашиваю: знаком вам этот человек?
Глотнув воздух, Сергей Алексеевич с трудом проговорил:
– Знаком.
Он пожевал губами, и тут Вадим заметил, что у него не хватает зубов. Раньше зубы были.
– Как его зовут, фамилия?
– Вадим Андреевич… – прошепелявил старик, – фамилия Марасевич…
– Значит, вы подтверждаете факт вашего знакомства?
– Подтверждаю.
– При каких обстоятельствах вы познакомились?
– Стригутся они у меня…
– А другие у вас стригутся?
– Стригутся.
