Добрая девочка, добрая девочка… Она и вправду добрая и, наверно, действительно неординарная и, видно, любит его маму, и он ей должен быть за это благодарен. Но он ее доброту принимал за нечто большее. С чего он взял? Из-за одной фразы: «Как я хочу знать, что ты сейчас делаешь» он решил, что Варя любит его. Ах, идиот, идиот… В конце тридцать четвертого он получил то письмо, был морозный день, печка горела, пробивалось солнце сквозь маленькие оконца, он, обезумев от радости, носился с письмом по комнате. Потом пришел Всеволод Сергеевич и объявил, что в Ленинграде убит Киров… Киров убит. Марк расстрелян. Всеволод Сергеевич исчез… Никого нет. И Вари тоже нет, выставила она своего бильярдиста или не выставила, какое это имеет значение теперь? Рухнул карточный домик, который он создал в своем воображении. Ну что ж, жизнь сурова во всем, сурова и в этом.
– Как отец? – спросил Саша.
Мама пожала плечами.
– Все так же… Приезжал, продлил бронь. Впрочем, в марте она у него уже совсем кончается. Скорее всего, переедет в Москву.
И помолчав, добавила:
– У него жена, дочь.
Ничего этого ему мама не сообщала, ни о чем не писала, не хотела огорчать. Ах, мама, мама, родной человек, единственный. Как она будет жить, если вернется отец? Да еще вернется с новой семьей? Начнут разменивать комнаты, загонят мать в какую-нибудь халупу в Черкизово или Марьину рощу, где топят печки и готовят на керосинках. А он в это время, как заяц, будет петлять по России, не сумеет ни помочь ей, ни защитить ее.
– Я тебя прошу об одном, мама, не давай себя в обиду, когда вернется отец. Обещай мне это!
– Обещаю, и ты ни о чем не волнуйся, – голос ее был ровен и тверд, значит, уже проигрывала этот разговор в уме, – я тебе скажу больше: никуда я из нашей квартиры не двинусь. В конце концов – это твой дом, и прежде всего я обязана думать об этом.
– Договорились! Именно это я и хотел от тебя услышать.
Он бодро улыбнулся, хотя сесть в поезд и закрыть глаза – вот чего ему хотелось больше всего. Но мама не должна видеть его растерянности, его отчаяния. Для всех наступила новая жизнь, и для него тоже.
– Если ты не будешь спокойной, мама, то и я начну дергаться. А перспективы у меня совсем неплохие, работу я найду быстро, я в этом не сомневаюсь.
Она молча смотрела на него, все смотрела и смотрела, и он понял, что слова его не достигают цели, что мысли ее сосредоточены только на одном, на том, что они снова расстаются.
– Ты не опоздаешь?
Саша посмотрел на стенные часы:
– У нас еще полчаса.
– Вокзальные часы всегда врут, может быть, пройдем на перрон?
Саша сверился со своими часами:
– Нет, все правильно. Успеем. Там холодно, а здесь тепло. Я не хочу, чтобы ты мерзла.
Он намеренно тянул время: никакой паники, все в порядке, все в норме.
– Что тебе прислать из одежды? – спросила Софья Александровна.
– У меня все есть. Приеду в Калинин, осмотрюсь, освоюсь и тогда тебе сообщу.
Теперь он сам взглянул на часы. Встал, протянул руку маме.
– Надо идти к поезду… – он обнял ее, поцеловал. – Мы с тобой еще поживем вместе, вот увидишь!
Она мелко закивала головой.
– Поезжай домой. Я завтра позвоню.
– Я провожу тебя.
– Зачем тебе толкаться на перроне?
– Я провожу тебя.
Поезд еще не подошел. На перроне собралось полно народу, было ветрено, неуютно, люди нервничали, ругались – что же творится, что делается, несколько минут осталось до отправления, а поезд все не подают!
Наконец показались задние вагоны, изгибаясь, поезд приближался к платформе.
– Давай попрощаемся, – сказал Саша, – тебя тут задавят, а я побегу искать свой вагон.
– Нет, нет, еще рано! – она засеменила за ним, проталкиваясь сквозь толпу.
У Сашиного вагона уже выстроилась очередь, проводница, разбитная, с подкрашенными губами, проверяя билеты, подгоняла пассажиров:
– Шевелитесь, граждане, шевелитесь!
И когда Саша протянул билет, мама ткнулась лицом в его пальто, обхватила руками. Саша быстро поцеловал ее в щеку – они всех задерживали.
– Бабуля, да отпусти ты парня, – прикрикнула проводница, – не на век расстаетесь, а людям проход загораживаете!
Мама отошла, прижалась спиной к фонарному столбу. Саша поднялся на площадку, встал в самом конце, чтобы никому не мешать, но так, чтобы ее видеть.
Раздался свисток, проводница втолкнула в вагон последнюю тетку из очереди, закрыла дверь.
Поезд тронулся, оставляя позади Москву, вокзал, фонарный столб, возле которого одиноко стояла его мама.
Не успела Софья Александровна вернуться домой, как тут же позвонила Варя.
– Софья Александровна, где вы были, я звоню, звоню…
– Я
– Боже мой, – упавшим голосом проговорила Варя, – меня послали в Моспроект, всего на один час, какая обида!
– Не огорчайся, он теперь недалеко.
– Я приеду к вам сразу после работы, вы мне все расскажете.
– После института?
– В институт не поеду. Сразу после работы к вам.
– Хорошо. Жду.
Варя приехала возбужденная, бежала, спешила, торопилась.
– Ну как он?
