Через Калинин в Москву проходило несколько поездов, но билеты на них продавали только по брони. Единственный прямой поезд Калинин – Москва будет завтра в восемь утра, билеты начнут продавать в шесть. И еще одна неожиданность: вокзальный ресторан на ремонте – перекусить негде. Взять из камеры хранения чемодан, вынуть мамин пакет? Но для этого придется сломать запоры, и обратно чемодан на хранение не примут, таскайся с ним до утра.
Саша вышел на Советскую улицу, увидел вывеску: «Кафе-столовая». За освещенными окнами народу много, люди входили и выходили, не пьянь, не бляди, обыкновенные люди. На двери Саша разглядел надпись: «Открыто с 9 до 19 часов», сейчас – шесть, успевает.
Саша вошел, разделся, прошел в зал, довольно большой, тесно уставленный столиками, каждый на четыре человека, столики стояли даже на эстраде для оркестра, значит, музыки не будет, обыкновенная столовая, но с буфетом в углу, торгующим напитками, потому и называется «Кафе».
Все было занято, только за одним столиком, недалеко от двери, Саша увидел свободное место. Рядом с пожилой, видимо, супружеской парой сидел средних лет мужчина при галстуке, с сухим, хмурым и неприятным лицом. Эдакий желчный хмырь – худощавый и в очках.
Саша взялся за спинку стула:
– Разрешите?
Женщина растерянно улыбнулась, взглянула на мужа, тот ответил:
– Пожалуйста.
Хмырь промолчал.
Саша сел.
По узким проходам между столиками официантки носили на подносах убранную со столов посуду, торопились – дело шло к концу. Гардеробщик запирал за выходящими дверь, никого больше не пускал – Саше повезло: еще бы минут десять, и не попал бы сюда.
Подошла официантка, принесла хмырю второе блюдо.
– Я еще первое не доел, заберите!
Сказано это было приказным, хамским, не терпящим возражения тоном.
– Кухня торопится, – не забирая тарелки, спокойно ответила официантка.
Была она хорошо сложена, стройная брюнетка с высокой грудью, смугловатым лицом и безразличным холодным взглядом чуть выпуклых серых глаз.
Покосилась на Сашу.
– Кафе закрывается.
– Я быстро. Накормите, если можете.
Она опять покосилась на Сашу, на секунду задержала взгляд, короткий, изучающий, протянула карандаш к записной книжке.
– На первое остались щи, суп куриный с лапшой, на второе – тефтели с макаронами.
– Щи и тефтели. Если можно, компот или кисель.
– Хлеб – белый, черный?
– Черный.
– Пить будете?
– Пить… А-а… Нет, спасибо…
– Получите, пожалуйста, с нас, – попросила женщина.
Официантка подсчитала в книжке сумму, назвала цифру.
Мужчина вынул бумажник, расплатился.
Официантка сунула блокнот и карандаш в карман белого передничка и пошла к кассе.
Супруги доели компот, поднялись, женщина, опираясь на палку, опять жалко и приветливо улыбнулась Саше.
– Приятного аппетита, – сказал ее муж, – будьте здоровы.
– Всего хорошего, до свидания, – ответил Саша.
С хмырем они не попрощались. И Саша подумал, что, наверное, до его прихода тот нагрубил им, этим и объясняется тягостная атмосфера за столом, испуганные глаза женщины, ее жалкая улыбка, их приветливое обращение только к Саше.
На столе, покрытом несвежей скатертью, осталась неубранная посуда, в середине высилась ваза с бумажным цветком, вокруг нее четыре фужера и четыре рюмки, знак того, что здесь все же кафе.
Хмырь доел суп, отодвинул тарелку, задел фужер, тот упал и разбился. Хмырь брезгливо поморщился и как ни в чем не бывало принялся за второе блюдо.
Подошла официантка убирать посуду, увидела разбитый фужер, вопросительно посмотрела на них.
Хмырь кивнул на стулья, где только что сидела супружеская пара:
– Они разбили.
Официантка оглянулась, но в гардеробной уже никого не было.
– Люди, – качнула она головой, – теперь с меня вычтут.
Хмырь спокойно ел тефтели.
– Вы считаете это справедливым? – спросил его Саша.
– Чего, чего? – насторожился хмырь.
– Я спрашиваю, вы считаете справедливым, чтобы официантка платила за разбитый вами фужер?
– Перестаньте глупости болтать, – ответил тот, продолжая есть.
Официантка выжидательно смотрела на них. В ее серых холодных глазах мелькнул интерес.
– Это вы разбили фужер, – Саша с ненавистью смотрел на его казенное лицо.
– Повторяю: перестаньте болтать глупости и не нарывайтесь на скандал.
Скандал не нужен был Саше, он хорошо это понимал. Но в этом непробиваемом чиновничьем лице, в этой наглой вседозволенности вдруг воплотились все перенесенные им обиды и унижения. Эта казенная сволочь
– Ты, падла, думаешь, она за тебя будет платить? Я тебе, сука, сейчас это стекло в глотку вколочу, мать твою…
Хмырь испуганно отпрянул, но тут же овладел собой:
– Вы нецензурно выражаетесь… В общественном месте, – он указал на официантку, – будете свидетелем.
– Свидетелем?! – невозмутимо ответила та. – Это не он, а вы нецензурно выражались, своими ушами слышала.
