Ирины и бульдожью хватку ее, давало кумулятивный эффект. Прожигало лобовую кость любой толщины. За товаром мы ездили сами. Подчас Бог знает куда, даже на Урал. У нас появился склад, бухгалтер. Произошло неминуемое мощное столкновение с налоговиками. Это случилось сразу после того, как я купил крепко подержанный, но сохранивший свой неубиваемый шик “мерседес”. Тогда их было мало в городе. И нарисовался я конкретно. Ответ Родины был практически мгновенным.
Меня вызвали в налоговую. Без лишних разговоров открыли файл, где была нарисована вся картина нашей бурной деятельности. На мониторе красовались названия всех фирм, которые мы регистрировали и мгновенно топили. А также, естественно, черные фирмы отмывальщиков денег. Штраф навесили неподъемный.
И меня, и Ирину колотило от страха. Мы взяли тайм-аут. Думали день и пришли к выводу, что налоговики такие же торгаши, как и мы, и, соответственно, есть возможность делового подхода. Мы стали торговаться. Сначала робко, потом все наглее и наглее. Я обнаружил в себе способность не терять самообладание при переговорах любой сложности. Девяносто пять процентов искренности и пять (основных!) процентов вранья. И все довольны. Чиновник тем, что его уважают, а я тем, что сумел вставить в его мозг нужную дискету. Таким образом мы скостили сумму вознаграждения втрое и получили твердое обещание, что к нам не пристанут больше никогда. Это косвенно говорит о сумме отмазки.
Семья, ради благополучия которой я упирался, разваливалась. Я практически не говорил с женой. Уезжал рано утром и приезжал ночью.
Моя охота за женщинами превратилась в манию. Я уже мало боялся порицания посторонних и делал все практически открыто. Страх быть разоблаченным исчез. Моя репутация перехватчика помогала мне – заинтересованные особы появлялись сами собой, без какого-то напряжения с моей стороны. Чувствуя себя совершенно свободным, я снял маленькую квартиру для неблаговидных целей. И – будто прорвало плотину. Хлынул настоящий поток баб. Я удивлялся тому, что наиболее падкими на гнилье оказывались мирные, благопристойные жены из семей с крепкими моральными устоями. Я, как настоящая сволочь, тешил свое самолюбие и успокаивал совесть тем, что не я один такой урод.
Океан страха тяжело шевелился. Он был живым существом. Он требовал меня всего. Ибо я был его пищей. Поначалу забыв о нем, я вновь ощутил его присутствие. Я услышал шум его протяжных волн. Я увидел безумные ветры, которые кричали над ним. И я не выдержал. Зарок треснул, как старый глиняный кувшин. Тень моего покойного отца замаячила в зеркале. Я стал пить. Алкоголь уравновешивал меня на время. Но тяжкие похмельные состояния рождали череду кошмарных уродцев, которые терзали мою плоть и мой разум. Спорт, работа не помогали. Я не мог забыть о страхе ни на минуту. Сердце было пустым.
В нем не было любви. Я превратился в робота. В человекоподобную схему.
Алкоголь не мешал работе. Ментов на улице не было. И я часто ездил в пьяном виде. Иногда целый день. Даже ухитрялся проводить переговоры.
Спасало то, что, пропьянствовав несколько дней подряд, я уходил в завязку на три-четыре недели. Да и бизнес был отлажен. Но мы знали, что это состояние неустойчивого равновесия, не более того.
Наконец-то, через много лет, появилась возможность ездить к морю. Я был страшно горд этим, несмотря на то, что жили мы не в пансионате, а в каком-то сарае. Но море, бездумие, свобода скрашивали эти неудобства. На море я пьянствовал беспробудно. Пил местное вино литрами. День начинался с двух-трех кружек виноградной разливухи. И заканчивался бутылкой водки. Жену это не тревожило, а просто бесило.
Жить рядом с человеком-зомби невыносимо. Вспышки ненависти выражались в простых вещах. Например, она могла прилюдно плеснуть рюмку водки мне в лицо, если я произносил вслух что-то невыразимо мерзкое. Я утирался и терпел. Я чувствовал свою вину. Понимал, за что я плачу.
Странно, но я не переставал писать стихи. Редко, очень редко меня уносила волна сладкой тоски, и я сочинял душераздирающие миниатюры.
Иногда на это провоцировали женщины. Исчерпав все формы домогательств, я в конце концов писал стихи и дарил их объекту преследования. Я был иезуитски хитер. Отравленные строки рано или поздно помрачали сознание несчастной жертвы. Русские женщины могут терпеть приставания богатых жлобов, липкие ухаживания чиновников разного калибра, истеричные любовные судороги нищих интеллигентов, прямолинейные наезды братвы. Только эти ребята чаще всего не добиваются желаемого. Но когда русская женщина попадает в поле зрения одаренного человека, ситуация меняется. Какая-то языческая сила, преклонение перед жрецом районного или губернского масштаба, толкает несчастную на путь временного помешательства. И она оказывается в объятиях победителя. Пусть тот и страшен обликом и вовсе не богат. А в моем случае отрабатывали свое все компоненты.
Внешняя привлекательность, деньги, наличие свободной квартиры, наглухо затонированный тяжелый “мерседес” и, наконец, стихи.
