Что любопытно, становится все очевиднее, что большинство этих огромных, непостижимых сумм, которые возглашают экономисты и высокопоставленные чиновники, в любом случае крайне приблизительны. Взять хотя бы валовый внутренний продукт, краеугольный камень современной экономики. ВВП — понятие, которое ввел в 1930 году экономист Саймон Кузнец. Это понятие оказалось очень удобным для измерения физических величин — тонн стали, досковых футов пиломатериалов, картофеля, шин и так далее. Все очень хорошо для традиционной промышленной экономики. Но сейчас большую часть выпускаемой продукции составляют услуги и идеи — программное обеспечение для компьютеров, телекоммуникации, финансовые услуги, — которые приносят прибыль, но не обязательно, причем в большинстве случаев, приводят к выпуску товара, который вы сможете погрузить на паллету и поставить в магазин.
И так как подобные процессы очень сложно измерять и обсчитывать, никто на самом деле не знает, сколько они стоят. Сегодня многие экономисты считают, что Америка, возможно, недооценивает темпы роста ВВП на 2–3 % в год уже в течение нескольких лет. Может быть, это и не так важно, однако, если это правда, стоимость американской экономики — которая очевидно нестабильна — может быть на треть больше, чем все думают. Другими словами, может случиться, что несколько сотен миллиардов долларов дрейфуют по американской экономике, а никто об этом и не догадывается. Невероятно.
А вот еще одна занятная мысль. Все это не имеет никакого значения, потому что подсчет ВВП — абсолютно бесполезное понятие. В буквальном смысле слова это грубая мера измерения национального дохода, как говорится в учебнике, «стоимость готовой продукции и услуг в долларах» за конкретный период.
Всякого рода экономическая активность увеличивает ВВП. И не важно, хороший это бизнес или плохой. По оценкам, к примеру, суд над О. Дж. Симпсоном увеличил ВВП Америки на 200 млн долларов благодаря гонорарам адвокатов, судебным издержкам, счетам за отели для прессы и тому подобному. Но я не думаю, что многие станут утверждать, что этот дорогостоящий спектакль сделал Америку более великой и благородной страной.
Так уж получается, что дурные действия чаще содействуют росту ВВП, чем хорошие. Я был недавно в Пенсильвании на цинковом заводе, выбросы которого раньше содержали столько токсичных веществ, что попросту оголили весь горный склон. От заводского забора до вершины горы не росло ни одной травинки. С точки зрения ВВП, однако, это просто замечательно. Во-первых, это означало рост общего объема производства и продаж завода. Во-вторых, прибыль от тех десятков миллионов долларов, которые правительство должно было потратить на очистку и восстановление горы. А также постоянный доход от медицинского обслуживания рабочих и жителей города, которые обзавелись хроническими заболеваниями, дыша вредными испарениями.
С экономической точки зрения все это не потери, а приобретения. Как и чрезмерные объемы рыбной ловли в озерах и морях. Как и вырубка лесов. Короче, чем больше злоупотребляем мы своими природными ресурсами, тем быстрее растет ВВП.
Экономист Герман Дэли как-то сказал: «Сегодня национальная система учета обращается с нашей Землей как с бизнесом, готовым к ликвидации». А в статье прошлогоднего номера «Атлантик Мансли» еще три ведущих экономиста сухо заметили: «По странным стандартам ВВП герой национальной экономики — человек с раком в последней стадии, который проходит через дорогостоящую процедуру развода».
Так почему мы столь привязаны к этому нелепому шаблону экономической деятельности? Потому что это лучшее, до чего экономисты додумались на данный момент. Теперь вы знаете, почему они называют экономику мрачной наукой.
Если бы позволил размер гонорара от этой колонки, я бы тут же сделал то, что мне давно хочется, — посетил «Мотель Инн» в Сан-Луис-Обиспо, штат Калифорния.
На первый взгляд это желание может показаться странным, потому что «Мотель Инн», по общему мнению, уж точно не самое лучшее заведение на свете. Построенный в 1925 году в испанском колониальном стиле, который любят, пожалуй, только жители Калифорнии да Зорро, он располагается в тени шумной автострады на эстакаде среди скопления бензозаправок, заведений фаст-фуда и других, более современных мотелей.
Однако когда-то он был популярным местом ночлега на прибрежном шоссе между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско. Архитектор Пасадены Артур Хайнеман подарил ему роскошный стиль, однако главная заслуга Хайнемана — название, которое он выбрал. Играя словами «мотор» и «отель», он соединил их в «мотель», написав название через дефис, чтобы подчеркнуть новизну.
К тому времени в Америке уже было множество мотелей, но все они назывались как-нибудь иначе — «автодвор», «коттеджный двор», «двор-отель», «тур-отель», «бунгало-двор», турбаза, «турист-двор», «путь-отель». Долгое время казалось, что общепринятым названием станет турбаза. Так было приблизительно до 1950 года, когда мотелями стали называть все заведения подобного рода.
