И он еще успел увидеть ее глаза, переполненные уже не удивлением, а испугом и болью, болью — и состраданием. Состраданием и — любовью.
И он ещё успел услышать чей-то изумленный и восхищенный вопль: «Да это же Бешеный Эл!» — и увидеть людей, в мучительном отчаянии кинувшихся к нему на помощь.
Он загнал машину в гараж, пискнул сигнализацией, выдернул ручку из чемодана и покатил его наверх по пандусу.
На выходе из гаража козырнул охраннику в камуфляже и наушниках и с натугой свернул налево — к своему подъезду.
За метр от двери он услышал, как щелкнул засов. В глазок была вмонтирована телекамера, и на вахте дежурил кто-то из ветеранов, знавших его.
Он вкатил чемодан в подъезд.
— С приездом, Станислав Николаевич! — подобострастно приветствовал его вахтер Кузьмич. Кузьмич сидел у них в подъезде уже лет пятнадцать — со времён перестройки. — С гастролей вернулись?
— Да, — важно сказал Стас, катя чемодан к лифту. — С гастролей.
— А откуда, если не секрет, Станислав Николаич?
— Почему же секрет? — Стас нажал кнопку лифта и стал рыться в кармане.
Внучка у Кузьмича увлекалась нумизматикой, и он традиционно привозил ей мелочь из гастролей по заграницам. — Из Юго-Восточной Азии. Индонезия, Сингапур, Таиланд, Камбоджа, Малайзия... На-ка вот, это тебе для внучки...
— Ох, спасибочки, спасибочки, Станислав Николаич! Девочка-то как счастлива будет... Никогда вы о нас не забываете...
Стас поморщился. Преувеличенная дедова приниженность его раздражала.
— Ой, и как много-то... И парные... на обмен, значит... Вот, значит, внучка обрадуется... Сама-то она, понятное дело, никогда в эти Малайзии не попадет...
— Погоди, — вдруг сказал Стас грубо. — На-ка вот ещё. Это малайзийские...
Уже отходивший было Кузьмич проворно обернулся и суетливо схватил монетки.
Открылись двери лифта.
Стас распаковал чемодан и даже успел повесить кое-что в шкаф, когда зазвонил телефон.
Ну надо же, удивился Стас, только приехал... Никто же не знает... И кто это может быть? Колька, что ли? Или Лисовскому уже донесли?
Он поднял трубку.
— Да?
— Стас? — спросил незнакомый женский голос.
— Да. А это кто?
— Юля.
— Юля? Какая Юля?
— Ну Юля, Юля Савина. Забыл?
Стас лихорадочно вспоминал. Почти сразу вспомнил.
— А, Юля! — с напором сказал он. — Ну как же, как же! Разве я тебя мог забыть, ну что ты! Сколько мы с тобой не виделись, слушай? Года четыре, да? А как ты узнала, что я приехал?
— А я и не узнала. Я тебе третий день звоню. Через каждые два часа.
— Да? — деланно удивился Стас. «Просить что-то будет», — уныло подумал он. — У тебя ко мне какое-то дело?
— Да, — жестко сказала трубка. — Дело. Агнесса умерла.
— Агнесса? — озадаченно переспросил Стас. — Какая Агнесса?
— Ну, знаешь, Стас, — с нервной дрожью сказал трубка. — Совесть надо всё-таки иметь! Агнешка!
Трубку бросили. Пошли короткие гудки. Стас с удивлением посмотрел на трубку и положил её на рычаг.
Агнешка какая-то... Кто это? Агнешка... Чушь какая-то...
Он пошел на кухню. Где-то у него был дарджиллингский чай...
На полпути он остановился.
Он вспомнил всё.
Агнешка. Польская девочка из Вологды.
Он ещё страшно веселился по этому поводу. Поляки в Вологде!.. Маленькая, не доставала ему до подмышки. Большие детские серые глаза. Курносый носик. Пепельные волосы. Он называл ее Малыш.
Он вспомнил всё.
Яркие солнечные лучи, пробивавшие насквозь маленькую квартирку на Юго-Западе... Тройная радуга, висящая в небе за окном... Агнешкин вскрик «Ой, больно! Ну правда, очень больно!» Он вспомнил, как она смеялась у него на груди, как он говорил: «Ты единственная и уникальная. Я напишу о тебе в Англию. Тебя занесут в «Книгу рекордов Гиннеса». Трижды дефлорированная в течение одной недели. Такого никогда и нигде в мире не было. Слушай, и как это ты себе такую плеву отрастила?» — «Ну я же не специально», — отвечала она и смотрела на него снизу вверх счастливыми глазами...
Он вспомнил всё.
Он сел и прислонился к двери кухни.
И вдруг почувствовал, что руки дрожат.
— Господи, — сказал он вслух, — это какая-то ошибка. Умерла... Этого не может быть. Ей же сейчас, наверное, лет двадцать семь... Да не может она умереть!
Телефона Савиной не было ни в первой, ни во второй, ни в третьей записной книжке.
По телефону Кондратьевой никто не отвечал. Телефон у Ликиной сменился. У Бергер было занято. Других подружек Савиной он не помнил.
— Чёрт! Чёрт! Чёрт! — кричал он, набирая номер снова и снова. У Бергер было занято.
Он бросил трубку и пошел к бару. Где-то здесь был коньяк.
Телефон зазвонил.
— Чёрт, да что вам всем приспичило!
Он схватил трубку.
— Стас, это опять я... — сказал в трубке мягкий голос.
— Юлечка! — закричал Стас, перебивая её. — Милая! Какая ты умница, что позвонила. Прости меня, кретина! Только из аэропорта, голова не варит...
Он запнулся, почувствовав, что фальшивит.
— Юля, — сказал он тихо. — Это правда, что Агнешка умерла?
— Стас, разве такими вещами шутят?
— Ну, мои знакомые и не так шутят... Но это я так. Ты прости... Что с ней случилось? Автокатастрофа?
— Почему автокатастрофа?
