– …Настал вторник, и он не пришел на занятия. Он был самым верным моим студентом и верным моим любовником и оправдывал все надежды. Не просто был верен мне, как своей матери-богине, но и играл свою роль студента-музы. Каждый вторник и четверг приходил на занятия, где всегда садился в первом ряду и тщательно все записывал. Он был крепкой скалой в моей газообразной вселенной. Опорной точкой оси, вышедшей из-под контроля. А теперь его не стало. В тревоге я ждала его после занятий, но он не появился. А когда я ему позвонила – не ответил. И потом, когда он не явился ко мне на занятия и в четверг, я отправилась к нему на квартиру, где узнала, что он уехал совсем: сосед, с которым он ее снимал, сказал, что он выехал, но не мог сказать, куда именно. Неделя пришла и прошла в полнейшем унынии. Я даже не могла найти силы подняться с кровати. Я не ела. Я позвонила в школу и сказала, что у меня воспаление легких и в ближайшее время вести свои занятия я не смогу. Они пожелали мне выздоравливать и напомнили, что надо сохранить справку от врача; едва повесив трубку, я проспала еще два дня. Так, ночами опасных снов и днями тоски и воспоминаний настал и закончился сезон. Пришел и ушел семестр. И все равно облегчения не было. Со временем я бросила работу в колледже. Сидела в квартире. Не смела выходить на улицу. Так продолжалось несколько недель, и кто знает, как или когда все бы закончилось. А потом однажды я получила от него письмо. Оно было длинным, но я могу прочесть вам его наизусть даже сейчас, если захочу, хотя прошло уже двадцать лет. «Дорогой профессор, – писал он. – Жаль, что пришлось уехать. Таковы превратности жизни. Знайте, пожалуйста, что теперь для той логической вселенной, которой вы со мною поделились, я стал лучше. Это постижимо и навсегда. Но с тех пор, как начал учиться в вашем общинном колледже, я также пришел к пониманию, что
– …Интересный поворот событий!..
– То ли еще будет! В общем, я оделась и пошла на автостанцию, где купила первый попавшийся билет до Мичигана, а приехав туда, взяла такси на автостанции и поехала по адресу с конверта; и когда такси мое остановилось, я полностью заплатила шоферу и сказала, что ждать меня не нужно, и пошла по дорожке к парадной двери дома. Тогда уже наступила зима, а я недостаточно об этом думала, когда садилась в автобус, и теперь, стоя на открытом воздухе, никак не могла унять дрожь на ступеньках того дома и обхватила себя руками, пытаясь не упускать собственное тепло. Я позвонила в дверь, и звонок разнесся по всему дому; залаяла собака. Никто не вышел. Теперь уже холод перемалывал мне кости, а губы у меня дрожали. Я позвонила в дверь еще раз. И снова тявкнула собака, маленькая. Но опять никакого ответа. Что теперь делать? Если никто мне не откроет, куда податься? Мне даже не приходило в голову, что я вообще могу вернуться из Мичигана с пустым сердцем. И однако же вот я стою на невозможном морозе, на пороге дома, который вообще ко мне никакого отношения не имеет, если не считать письма, отправленного мальчиком, с которым я познакомилась на одном из своих занятий, письма от молодого человека, которого я знала меньше четырех месяцев. Куда я пойду, если мне никто не откроет? Что буду делать? Чарли, вот тут-то меня настигли все высоты моей иррациональности – или то были ограничения моей рациональности?! – на пустом пороге холодного мичиганского дня. С зимою у меня в костях. Через дверь на меня тявкала собачка. От окончательного и полного отчаянья меня отделяло лишь письмо со штемпелем. В тот миг я поистине опустилась в самую нижнюю точку своей жизни. И тут дверь открылась…
