Страна коров полностью

– А вот ваше сердце, напротив… Ваше, Чарли, встало на дыбы. Ясно, что оно пострадало от жестокой травмы. И под всей рубцовой тканью, под заскорузлым осадком сердечной боли и разочарованья ваше раненое сердце взывает к освобожденью. Оно мучается от собственных страданий и ныне больше всего прочего нуждается в своем особом утешенье.

– Правда?

– Да. Ему требуется женское утешенье. И мы его утешим, Чарли. Сегодня вечером оно будет утешено. А теперь переоденьтесь, пожалуйста!..

Марша ушла, а я разделся до трусов, после чего покрылся невозможно оранжевым саронгом, обернув его вокруг талии и смастерив неуклюжий узел на бедре, – а меж тем недоумевал, как мне удалось пасть так низко и так быстро: от подающего надежды отличника в старших классах до перспективного управленца образованием – к тантрическому разведенцу, в одиночестве стоящему в темной раздевалке посреди крайне оранжевого саронга. Повесив одежду на плечики, я выбрался обратно в комнату, где налил себе еще чашку вина. Вино было хорошим и крепким – а это вообще вино? – и когда оно закончилось, я налил еще чашку и осушил ее с такой же быстротой. И проделав то же самое с третьей и четвертой чашками, я налил себе еще одну и по-новому оглядел комнату и коллег, меня окружавших. Теперь эти трепещущие души уже не представлялись мне привязанными к своим соответствующим кафедрам – скорее они были теплыми красками облекавших их аур. В темной комнате при свечах Нэн Столлингз стала сияющим розовым, а Этел Ньютаун превратилась в искрометный желтый, учительница эсперанто была лаймовым, а кафедра английской филологии – все четверо – оказались слегка подгоревшим оттенком сухой осенней листвы. Херолд и Уайнона соответственно были цианом и оливином, Льюк – розовато-лиловым, Гуэн – фуксиевым, а преподаватель творческого письма весь шел волнами янтарного, фиолетового и сиены. И пока вино текло через мой организм к поджидавшему его мочевому пузырю, а краски и звуки в комнате вихрились вокруг, словно настойчивые переливы ситарной музыки, и все это дерзким светом входило в обволакивающее тепло моего сознания, я поймал себя на том, что постепенно и уютно расслабляюсь в состоянии милостивого принятия. Зачарованно созерцал я движущееся искусство стен – восточные мужчины и женщины совокуплялись и наслаждались телами друг друга среди служанок, слонов и разливаемых по кубкам бутылей вина, каждый – акт творения и оплодотворения; и покуда вино, что я пил, текло безудержными водами по моим мочевым путям, я думал об этом самом расстоянии, что я преодолел: от жара горячего асфальта к холодной влаге вина. Все эти годы я, должно быть, знал, что оно все закончится где-нибудь вроде вот такого: перед столом с рукколой в студии, заполненной совокупляющимися прапредками и полуголым преподавательским составом общинного колледжа.

– Чарли!

Из грезы меня вырвал настойчивый голос. То была Марша, и она звала меня с циновок, на которых сидела:

– Чарли, мы начинаем! Подсаживайтесь ко мне! И вино свое можете прихватить!..

Послушно я сделал последний долгий глоток из чашки, после чего наполнил ее снова и нашел себе место на циновках между Маршей в легком саронге и Гуэн в шортиках и футболке. Обе улыбнулись мне, когда я втиснулся между ними, и, пока переводил взгляд с одной на другую – сначала в одну сторону, затем в противоположную, – Марша даже ободряюще погладила меня по колену.

– Вы отлично смотритесь в оранжевом! – прошептала она. И снова возложила руку мне на оголенное сердце. Только на сей раз оно было спокойно. Марша улыбнулась. – Так гораздо лучше! – сказала она. – Сердце у вас успокаивается. Вино вам помогло. Теперь вы расслаблены и готовы начать!

К этому времени уже все преподаватели и сотрудники в комнате облачились в просторную одежду – тоги, или саронги, или шорты, или мешковатые спортивные костюмы, – и когда все расселись по циновкам, когда всем удалось скрестить негнущиеся ноги друг на дружку так, чтобы подошвы смотрели вверх, и когда на заднем плане сделали потише водянистую музыку, Марша взяла свечу и подняла ее перед собой. Когда она заговорила, огонек свечи сиял у нее под подбородком, отбрасывая зловещие тени ей на лицо и затемняя красную точку у нее на лбу.

– Друзья мои, – сказала она. – Дорогие коллеги, братья и сестры, со-любовники вселенной. Сейчас мы вступим туда, откуда мы глубочайше произошли, откуда родом вся материя и вся энергия. Это фаза излучения в космическом круговороте, который в древней тантрической традиции именуется шришти, а в современной традиции общинного колледжа называется… новым семестром. Как всегда, это время великой надежды, возрождения и пробуждающегося сознания: мы оставляем позади тьму предшествовавших угасаний и вступаем в это очень раннее утро новых ду́хов и грез…

Справа Гуэн постукала меня по плечу, и когда я перевел на нее взгляд, она протянула мне окурок с марихуаной.

– Вы это курите, Чарли? – прошептала она и сунула его мне в руку.

Я взял:

– Можно сказать и так…