«…Взгляните на москвича XVI въка: онъ кажется съ ногъ до головы одътъ по-самаркандски. Башмакъ, азямъ, армякъ, зипунъ, чебыш, кафтанъ, очкуръ, шлыкъ, башлыкъ, колпакъ, клобукъ, тафья, темлякъ — таковы татарскiя названiя различныхъ предметовъ его одъянiя. Если, поссорившись съ товаришемъ, онъ станетъ ругаться, въ его репертуаръ неизмънно будетъ фигурировать дуракъ, а если придется драться, въ дъло пойдетъ кулакъ. Будучи судьей, онъ надънетъ на подсудимаго кандалы и позоветъ ката дать осужденному кнута. Будучи правителемъ, онъ собираетъ налоги въ казну, охраняемую карауломъ и устраиваетъ по дорогамъ станцiи, называемыя ямами, которые обслуживаются ямщиками. Наконецъ, вставъ изъ почтовыхъ саней, онъ заходитъ въ кабакъ, замънившiй собой древнюю русскую корчму.
И всъ эти слова азiатскаго происхожденiя. Въ этомъ безъ сомнънiя есть знаменательное указанiе, хотя и относится только къ внъшней формъ. Но гораздо важнъе то, что извъстная примъсь монгольской крови способствовала такой быстрой и покорной ассимиляцiи».
Вот, дорогие великороссы, где ваши корни. Но все эти внешние признаки родства сознательно и целенаправленно искоренялись, как вытеснением слов из обихода, так и запретом на глубокий анализ в подобных вопросах.
Вспомните, уже в наше время, гонения ЦК КПСС и московской псевдонаучной элиты на Олжаса Сулейменова, казахского поэта, посмевшего посягнуть на святая святых — русскую историческую мифологию, доказавшего заимствование русским языком множества слов из тюркской группы языков. А ведь мыслящему человеку известно: слово может прижиться в чужом языке лишь в том случае, если есть его носители в течение длительного исторического периода. При этом слова из вражеского лексикона, простой народ в обиход в подобном множестве не берет. Знать, эти слова обитали в гуще народа. Они живут и поныне, напоминая о прошлом, хочет того или нет московский истеблишмент.
И тот же К. Валишевский, живший и работавший на 100 лет раньше Аполлона Кузьмина, писал, как гвоздь вколачивал:
«Съ этнографической точки зрънiя девять десятыхъ страны (Московии. — В. Б.) имъли только то русское населенiе, которое оставила здъсь прокатившаяся волна недавняго колонизацiоннаго движенiя. Не было необходимости въ то время „скресь“ русскаго, чтобы найти татарина и особенно финна. Основой населенія (Московии. — В. Б.) вездъ являлось финское племя».[1]
Необходимо отметить еще одну очевидную истину: дорог, соединяющих в ХII веке Суздальскую землю или вернее ― землю Моксель с землями Киева, практически не существовало. Все земли между ними были покрыты дремучими лесами и непроходимыми болотами. Не было необходимости поднепровским славянам бежать за «тридевять земель», дабы спрятаться от печенегов, половцев или монголо-татар, вокруг простирались свои родные леса. И кочевники двигались по открытой местности, обеспечивая лошадей подножным кормом. Еще Н. М. Карамзин писал:
«Татары не любили воевать в зимнее время без подножного корма…»
Двигались они, обычно, с юга или востока.
Лишь изгнанные из наделов князья да их дружины устремлялись на северо-восток, прихватывая себе новые владения, вместе с жившими на тех землях финскими племенами. А с князьками, а чаще впереди, двигались отцы-миссионеры, помогая «орусачивать» землю.
Такова правда, о чем писал В. О. Ключевский, профессор Московского университета и Московской Духовной Академии, преемник С. М. Соловьева на кафедре русской истории Московского университета.
