Фруктовая смесь:
1/2 фунта изюма – 227 г
1/2 фунта кишмиша – 227 г
1/4 фунта смородины – 113.4 г
1 ч. ложка мелко нарезанной засахаренной цедры
1 ч. ложка корицы
3/4 чашки бренди
1/2 ч. ложки мускатного ореха
1/2 ч. ложки молотой гвоздики
1/4 ч. ложки душистого перца
1/2 фунта почечного сала – 227 г
1/4 ч. ложки молотого перца
Смесь для пудинга:
1/2 чашки кипящего молока
3/4 чашки свежих панировочных сухарей
1/2 сахара
1 ч. ложка соли
6 хорошо взбитых яиц
Меры представлены, к сожалению, не в метрической системе. Но чего еще можно ожидать от рецепта, который передавался из поколения в поколение на протяжении нескольких сотен лет?
Приготовьте фруктовую смесь за четыре дня до Рождества. Смешайте сухофрукты, цедру, специи и почечное сало. Каждый день добавляйте по 1/4 чашки бренди. Храните в закрытой емкости в холодильнике.
Пудинг:
Залейте панировочные сухари кипящим молоком. Добавьте шерри, взбитые яйца с сахаром, фруктовую смесь и соль. Выложите в тряпочный мешочек объемом в 3 пинты (около 1,5 кг) и завяжите сверху. Кипятите примерно 5 часов без крышки. Чтобы не следить пристально за уровнем воды в кастрюле, всегда держите наготове вторую кастрюлю с кипятком. В день подачи пудинг нужно варить еще 2 часа.
АРМЕНИЯ
Эта история началась в сентябре 1975 года в поезде София-Москва.
Мама с отчимом возвращались из свадебного путешествия по Болгарии. Их соседями по купе оказались два молодых парня с пузатыми картонными коробками, лопающимися от абрикосов, персиков и груш, родом из маленького селения под Эчмиадзином.
А дальше случилось то, что, увы, покажется диким и совершенно невообразимым сегодняшним жителям столицы: Тимур и Алик под грифом «наши армянские друзья» вместе с фруктами были доставлены в малюсенькую квартиру на Юго-Западной и следующие десять лет появлялись там с регулярной периодичностью. И с коробками.
Нет, мама не брала с них денег за «постой и еду». Нет, она не взимала с них процент за сбытую жадным до витаминов москвичам сельхозпродукцию из Армении. Иногда гоняла в магазин за съестным и часто просила приготовить что-нибудь аутентичное. В этом я точно в маму: всегда хочется сунуть нос в самые недра кухни какой-нибудь страны и посмотреть, что, как и с чем они там смешивают.
Хорошо помню их на нашей пятиметровой кухне: худощавого, как две капли воды похожего на Чингачгука в исполнении Гойко Митича, Тимура. Плюшевого, с пузцом – Алика. Оба невысокого роста, с одинаковыми иссиня-черными шевелюрами в мелкий завиток. За неспешными тихими разговорами под армянский коньяк и сигаретку. А по утрам и под армянский кофе, смолотый в пыль специально привезенной ручной кофемолкой, по преданию сделанной большими умельцами на оборонном заводе из настоящего снаряда.
И совершенно не помню, как, каким образом случилось так, что в марте 1983, в канун моего дня рождения мы с мамой приземлились в аэропорту Еревана.
Нет, конечно, ребята все время приглашали нас к себе в гости. И, конечно, по нашей довольно бедной жизни мама не считала возможным нам это позволить. Но именно в 1983 должно было случиться мое 15-летие, и, наверное, маме очень хотелось сделать мне запоминающийся подарок.
Мам, я помню до сих пор, спасибо тебе!
Я больше ни разу не была в Армении. И то, что я расскажу дальше, – всего лишь побитый временем дагерротип, где чувства не всегда проявляются, или проявляются, но не так, а люди и объекты не всегда видны из-за долгой-долгой выдержки.
Мы поселились в маленьком домике в поселке под Эчмиадзином у родителей Тимура и Алика. Хозяева занимались всем помаленьку. В марте они обычно возили к тбилисскому поезду тархун, взращенный назло природе в сухой, каменистой почве. Там еще была какая-то зелень, я не запомнила. А тархун помню.
Ранним утром женщины дома затапливали прямо во дворе тандыр, чтобы успеть с лавашом к завтраку. Только тщательно высушенной и заботливо заготовленной заранее виноградной лозой. И никак иначе. Любые другие дрова совершенно не вяжутся с лавашом. Как, впрочем, и шашлык. Но об этом потом.
Глава семьи доставал откуда-то из-под полы древнюю ручную кофемолку и медленно, со знанием дела, крутил ручку до тех пор, пока кофейные зерна не превращались в пыль.
Как он варил кофе, я не видела, но точно знаю, что только мужчины допускались к этому священнодействию. Точно так же, как и к завтраку. Женщины, накрыв стол, молча стояли поодаль, готовые быстрыми стрижами метнуться за свежей травой на огород или к раскаленному чреву тандыра, чтобы собрать, что он там напёк, и нашлепать новое тесто на его глиняные бока.
Нам с мамой, гостям дома, за стол разрешалось вместе с мужчинами.
Простой деревянный стол. Обыденные глиняные тарелки. Едва розовый, смущенный лаваш стопками, еще шипящий от воспоминаний о раскаленном камне печи. Соль, вода, мука, немного женской хитрости, древних песнопений.
