Книга «Естественная история воображаемого» впервые знакомит русскоязычного читателя с творчеством французского литератора и художника Пьера Бетанкура (1917–2006). Здесь собраны написанные им вдогон Плинию, Свифту, Мишо и другим разрозненные тексты, связанные своей тематикой — путешествия по иным, гротескно-фантастическим мирам с акцентом на тамошние нравы.
Написанные между 1969 и 1984 годами десять составляющих «Естественную историю воображаемого» путешествий наконец-то, как и было обещано Пьеру Бетанкуру, собраны в одном томе, ровно через год, день в день, после его отбытия без пера и бумаги в последнее большое Путешествие. Позади он оставил огромное наследие, и этот цикл составляет в нем драгоценную сердцевину, которую надлежит осмыслить и… просмаковать.
Пьер Бетанкур долго лелеял идею, что между Свифтом и Мишо существует и третий путь исследования, способный прояснить и обогатить наше скудное существование земных млекопитающих. Таков был исток этого цикла путешествий, начатого в 1969 году. Несомненно, сему вольному уму было слишком тесно в телесной оболочке, и, не желая в ней прозябать, он взял на себя счастливую роль Создателя: перебирая наши мифы и верования, он дерзко устроил презабавный кавардак в шкафу досужих энтомологов и принялся изобретать любопытнейших тварей, способных, зависнув между фауной и флорой, обогатить нашу собственную естественную историю идеальным материалом, дабы нарушить наши убеждения, похерить границы и начисто выбелить страницу прописных истин. Поэзия, жестокость, воображение, сочность, юмор, ощущение абсурда — перечню несть конца. Никогда не упускающий случая пообщаться с этими своеобразными существами, рассказчик, развитое млекопитающее под стать нам с вами, будучи исполнен ликующей любознательности, насмотрелся такого, от чего глаза лезут на лоб. Мы не слишком бережливее: в конце концов в обморок под подрывными чарами этого пера, наделяющего свою логику особой неоспоримостью, падает и наша логика…
Клер Тьеван,
апрель 2007
Тем, кто наперегонки славит алчность, несправедливость, жажду наслаждений, слабоволие, глупость, самодовольство, жестокость и прежде всего само неумение, присущее той наглой системе эксплуатации человека человеком, которую насаждают наши капиталистические демократии, следовало бы совершить прогулку, пусть даже и только для того, чтобы чуть приголубить свои розовые очки, ибо все познается в сравнении, по планете Аретуза, носящей это имя, поскольку ее открыл барон Плантен, потомок по прямой линии великого Кристофа Плантена, изобретателя книг карманного формата, праправнучка коего, в свою очередь происходящая от одного из Плантенов, незадолго до ее рождения искупавшегося во время пребывания в Греции в Алфее и окрестившего по возвращении в Антверпен ее именем этой нимфы, оказалась двоюродной прабабушкой нашего исследователя. Барон, не вернувшийся из своего второго путешествия — пролить свет на причины этого, возможно, позволит продолжение моего очерка, — оставил отчет о первом посещении этой планеты, обширные выдержки из которого я и намерен сейчас привести.
Ко всему прочему планета Аретуза, чьи климатические и биологические параметры очень близки к нашим (у нее, редкий случай для принадлежащих столь удаленным солнечным системам планет, слегка яйцевидная орбита, траекторию которой, похоже, склонны уважить многочисленные общие для нас виды яйцекладущих), представляется особенно интересной для изучения, так как она породила капиталистическое общество, достаточно близкое тому, что знаем мы, состоящее из индивидуумов, стремящихся навязать свое господство всем окружающим видам, но отличающееся более откровенной — не осмеливаюсь сказать взрывоопасной — социальной организацией. Поскольку место, скупо выделенное мне в этом обозрении, не позволяет пускаться в долгие отступления, перейду, не откладывая в долгий ящик, непосредственно к сути дела.
Аретузца можно оценить с первою взгляда; если рост его от двух до двух с половиной метров, можно без всякого риска заключить, что мы имеем дело с хозяином. Рабочий же не превышает метра, а чаще всего его рост колеблется между пятьюдесятью пятью и восемьюдесятью сантиметрами. Хотя объем мозга представляется мне критерием, выводы которого с научной точки зрения весьма ненадежны, четкую разницу между двумя категориями индивидов можно вскрыть и здесь.
Мозг обоих ограничен одной и той же яйцеобразной формой, но если у рабочего он не превосходит 15 % от веса, то у хозяина эта цифра может доходить до 30 и даже 35 %. Но так как нервная система рабочего, благодаря его малому росту, обеспечивает высокую быстроту передачи, не слишком ясно, какие преимущества можно вывести из подобного типа сравнений.