В книгу включены рассказы-воспоминания Владимира Федорова об одном из интереснейших районов старой Москвы – Останкино. Надеемся, что искренность, с которой описаны реалии и события послевоенного времени, простота и изящество его стиля, не оставят читателя равнодушным. Очень хочется опровергнуть фразу о том, что прошлое никого не интересует…В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
Посвящается брату, Александру Федорову
Останкино на карте 1952 года
Недалеко ушедшая война напоминала о себе холодными и голодными зимами, снежными сугробами и февральскими метелями. Ее суровое бремя было особенно тяжким в январе, когда мороз проникал, казалось бы, даже в пустой желудок и надежда на тепло совсем испарялась в стылых комнатушках останкинских бараков.
Наступившие мирные годы трудно было назвать сытыми и теплыми. Еще были в ходу карточки, по которым все отоваривались, еще большую трудность представляла добыча одежды для подрастающих детей. Валенки, которые носились старшими братьями и сестрами, кочевали по наследству, становясь вечными. Они подшивались на каждый сезон, передавались по эстафете друзьям, родственникам или просто продавались на рынке.
В Москве снова появились старьевщики. Портнихи, не разгибаясь, выкраивали вещи из поношенного старья, пороли, разрезали и строчили на швейных машинках «Зингер». Сапожники прошивали дратвой подошвы, ставили кожаные и резиновые заплатки. Старый восстановленный валенок порой имел вид пятнистого животного.
Перелицовывались и перешивались родительские костюмы и платья, вытершиеся от времени драповые пальто. В ход шли армейские ушанки, шинели и даже парашютный шелк. Особенно ценными были трофейные вещи, теплое белье, кожаные куртки. Для стиляг и никогда не исчезающих модниц появились изумительной красоты дамские часики, исчезнувшие у нас после революции, диковинные японские халаты и легко носимые как летние платья женские немецкие комбинации.
Забытое сочетание «сытая Москва» исчезло как понятие. Хорошо себя чувствовали семьи, имевшие родных и близких на территории нетронутой войной России, – тогда снабжение шло от деревенских родственников. Многие жили за счет посылок с копченым салом, фруктами, грибами. Приезд любых гостей из дальних мест был гастрономическим праздником.
В 1947-м произошла денежная реформа. Огромные массы купюр, появившиеся во время войны, были уничтожены. Следующий год начинали с чистого листа, с новой валютой и без надоевших карточек на покупку товаров. Твердая зарплата стала определять бюджет семьи. За свои деньги ты мог купить все, что было выложено на витринах магазинов.
Заработала восстанавливаемая промышленность: помимо простых обиходных товаров появились, по тем понятиям, предметы роскоши – ручные часы «Победа», автомобиль с тем же названием, спорттовары – мячи, удочки, лыжи.
В ноябре 1950-го отец принес нам клееные лыжи. Я впервые увидел их на тренирующихся солдатах, бегающих по нашему замерзшему пруду в сапогах, пристегнутых к ним ремешками. Тогда не мог и представить, что я, десятилетний мальчишка, не имевший за жизнь ни одной игрушки, буду владеть чем-нибудь подобным, поэтому новые желтоватые лыжи, с кожаным ремешком для вставляемого мыска валенка, были для меня переходом во взрослую спортивную жизнь.
Опробовали мы их с братом в тот же вечер, по первому ноябрьскому снегу, прошагав по диагонали двора, – он от входной двери до дальнего амбара в одну сторону, а я обратно к двери. Мне этого было достаточно, чтобы несколько раз свалиться и понять, что это особенное перемещение, требующее особых движений, а брату – что они для него просто тяжелы.
К счастью, у нас было с кого брать пример: каждый выходной день недалеко от дома проходили соревнования со стартом и финишем у берега Дворцового пруда. У боярышниковой ограды питомника рядом с нашим бараком была проложена прямая, укатанная лыжня, убегающая на пруд и далее по кругу дубравы, обновляемая по утрам незнакомыми нам взрослыми лыжниками, сдававшими нормы ГТО.
Именно на этой ровной парной колее от лыж и произошло чудесное осознание скольженья. Пробежав два-три шага, получив энергию движения, я замирал, и полученный импульс продолжал меня катить по утрамбованной лыжне. Повторяя это раз за разом, я не заметил, что не останавливаясь могу катиться от каждого толчкового шага. Постепенно приходило начальное уменье. Брат, видя мое каждодневное увлечение, все чаще просил родителей купить ему лыжи тоже. Тогда он еще не знал, что они станут для него началом большой лыжной дорогой длиною в жизнь.
В это время школа, в которой мы учились, уже делала первые успехи на районных соревнованиях. Соответственно, на нее обратили внимание: стал поступать спортивный инвентарь, появились новые возможности по укрупнению спортивных секций, в которую и попал мой брат.
В те суровые зимы летняя база в Останкинском парке становилась для юных лыжников спартанским приютом. По моим воспоминаниям, из-за бесполезности задачи она почти не отапливалась. Входная дверь в раздевалку небольшого деревянного сооружения энергично и непрерывно хлопала и была практически открыта всем ветрам, поэтому согреться обычному человеку там было невозможно.
