— Ладно, давай про «Икса» пока забудем. Все равно мы про него ничего не знаем. Дальше рассуждаем методом исключения.
— Это как?
Лёня улыбнулся.
— Возьмем для начала самого невероятного кандидата. Прикинем, мог он или нет, всех убить, потом следующего. Так до главных подозреваемых и дойдем.
— Давай! Кто у нас самый невероятный?
— Мостипан? Валерик? Или этот лох Лябин?
Мандинго смеется.
— Клево! Один невероятнее другого. Не знаю, с которого и начинать!
— Ну, давай с музыканта.
— А что Валерик? На могильнике он вряд ли был. Загар бы выдал. А он всегда бледный, как моль чуланная. С Дашкой Палашовой, насколько я знаю, вообще не знаком.
— А с Марго?
— Вот Марго он, может, и знал. Она часто здесь, на «Сметане», к Валерику подсаживалась. Слушала, как он поет. У него много таких поклонниц.
— А Катя?
Мандинго тяжело вздыхает.
— Вряд ли они общались друг с другом. Катя никогда про Валерика ничего не говорила. На «Сметану» сестра приходила редко. Когда маленькая была — чаще, а в последние два года — почти не бывала. Так что с Валериком мы — мимо кассы.
Лёня выслушал Мандинго, согласился и предлагает:
— Теперь друг Валерика Артем Мостипан. Что с ним?
Мандинго засмеялся.
— Тоже интересная тема! Как говорит моя мать, «кто в мартене, кто в забое, а Мостипан там, где труднее — охраняет». А что? Некисло!
Посмеялись. Потом оба погрустнели. Вспомнили каждый свое.
— Мостипан с убитыми девчонками вообще не знался. Он же здесь самый старший. У него девушка есть. Я их видел. Неделю шуры-муры, и она уже с животом, — произнес Мандинго.
Лёня понимающе усмехнулся и кивнул.
— Ну что же. Из самых невероятных кандидатов в маньяки остался только феноменальный Леша Лябин.
— А что Лябин? Недоразвитый как недоразвитый. Праздник для психиатра.
Это Мандинго сказал. Лёня-трансвестит почесал нос.
— Давай зададимся вопросом, — он прямо так и сказал — по-умному: — Давай зададимся вопросом, мог ли этот дурачок убить четырех девочек?
Мандинго быстро подсчитал в уме: «Ага, и Катя». А Лёня продолжает гнуть:
— Между прочим, Лябин не такой уж беспомощный идиот, как кажется. Он и на могильник мог сходить и гуляет во дворах допоздна. Если недосмотреть, то Лябин садится в маршрутку и колесит по городу. Даже на Зеленом базаре бывает. То еще чмо — чрезвычайно мобильный организм!
— Ну, на! — туманно отвечает Мандинго.
— Так что к дефективному напрашиваются вопросы, — замечает Лёня, закуривая свою бабскую сигарету.
Ненужно звонит мобильник. Совсем не в жилу. Это мобильник Мандинго. Он смотрит на экранчик. Марк. Лучший друг и будущий ай-ти-манагер (мама в Хайфе уже разговаривала с Технионом — крутейшим израильским универом). Мандинго делает Лёне предостерегающий жест рукой: мол, извини, важный разговор. Лёня послушно отворачивает голову. Курит, следит за голубями.
— Хай! Что звонишь?
Марк явно жует любимую пиццу, поэтому его голос звучит несколько потусторонне, с помехами:
— Хай! Я посмотрел тот ролик с Катей.
Оказывается, несмотря ни на что, надежда в нем не умерла. Удивительное бывает рядом. Мандинго торопится узнать:
— Ну что? Ну, как? Кто там снят?
Марк наконец-то прожевал белки и углеводы. Стал членораздельным.
— Это не Катя. Какой-то накрашенный мужик. Мне очень жаль, Серж…
Ведь есть же предел человеческим силам? Мандинго больше не может говорить. Он замер. Вот только сейчас, через месяц, прощается с сестрой. Навсегда.
Понятно, что с Мандинго что-то не так. В пластмассовых глазах Лёни толпятся вопросительные знаки. Бросил сигарету, смотрит с неожиданным сочувствием.
— Ты в порядке?
Мандинго несколько раз сглотнул слюну. Выдохнул весь застрявший в легких воздух. Набрал полную грудь сырого, с запахом леса. Эх, Катя-Катя… Сестренка. Ничего, он выдержит. Как-то же нужно выживать…
Пока вычисляли маньяка, «Сметана» заполнилась народом. Мандинго и Лёня едва успевают здороваться. На манеже одни и те же. Карен, Шатров, Щекотруров с Фрязиной, пышка Курицына, ее заклятая подруга Прогонова, вечно сексуально озабоченный Калимуллин, опять кем-то побитый Збродов, птушницы… Мостипана нет — он на работе. Валерика тоже. А Витас устроился на трубе ограды. Зябко курит. Не май месяц! Прохладно.
С Мандинго, между прочим, Витас не поздоровался. Только Лёне высокомерно кивнул. Мандинго оглядел себя. Может, он стал невидимым? Потом: ну и фиг с ним! Нацист сраный! Мандинго со своего места неприязненно оглядывает Витаса. Подумаешь! Ну, подстригся, напялил джинсу «Ранглер» и амбициозные шузы «Монарх». Опрятный, что ли, сука?
У Витаса вибрирует телефон. Дрожит в кармане. Ух ты! Леха-фашист беспокоит. После драки в замусоренном дворике они не общаются. Стали политическими оппонентами. Дюринг и «Антидюринг». Маркс против Энгельса. Витас за умеренный подход, а Леха — радикал. «Могли бы вы полюбить радикала? Ради чего?!»
— Зиг хайль!
Даже в мобильнике Леха остается принципиальным и радикальным.
— Хайль, — стучит зубами Витас. Витаса морозит. Ну где же Валерик с обещанным пивом? Мысль о холодном пиве притягивает на кожу из ниоткуда мурашки величиной с ладонь. Брр!
— Есть разговор. Не телефонный.
Витас не удивлен. Он ждал такого звонка.
